«ДОМ РОМАНОВЫХ»
Часть первая
«Перекрестки»
1.Дорога
Казахские степи. Август. Солнце к вечеру на запад скатывается, но от этого жара, кажется, только усиливается. Убегая от этого раскаленного светила, поезд с юга России на дальний Восток с почти видимым физическим усилием прорывается сквозь зной, спеша укрыться от изнуряющей жары за Алтаем в сибирских Саянах. В вагонах неимоверная духота, окна открыть невозможно - врывается в вагон раскаленный степной воздух с мельчайшим песком, который тут же начинает скрипеть на зубах.
Кто ездил на далекие расстояния поездом, тот, верно, испытывал на себе это странное чувство оторванности, обособленности вагонной жизни от всего остального мира, которое наступает обычно уже на второй день пути.
Вдруг оказывается, что те нити, которые связывали это несущееся, стучащее и раскачивающееся замкнутое пространство вагона со вчерашним днем, как только состав отделяется от здания вокзала, начинают натягиваться. И уже через сутки пути, а может быть и раньше, с негромким теньканьем начинают обрываться, и наступает легкая невесомость какой-то другой, незнакомой, самостоятельной жизни. Со своими законами, дорожного быта, человеческим сообществом, состоящим из временно связанных дорогой людей, которые еще вчера, быть может, не знавших о существовании друг друга. Сегодня же, они вдруг, становятся просто жизненно необходимыми, хотя бы для ощущения реальности происходящего.
Поневоле начинаешь думать о том, что осталось позади, как бы в другой жизни, которой еще недавно жил, и, порой подсознательно, начинаешь подводить итоги, пусть даже предварительные, но все же.
А итоги они всегда и существуют для того, чтобы ими можно было бы поделиться или еще лучше - проверить вслух свои собственные ощущения, чтобы убедиться в правильности собственных выводов. И вот тогда это и начинается.
Соседи по вагону, еще вчера вызывавшие лишь досадное недоумение оттого, что приходится делить сравнительно тесное пространство с кем-то еще, теперь становятся чрезвычайно интересными. Начинаются непринужденные, ни к чему не обязывающие знакомства, бесконечные разговоры, разговоры, разговоры. От «кто, куда и откуда», от разговоров о погоде, урожае, политике, до глобальных изменений на земном шарике, о перманентном состоянии «конца света», о… да мало ли, о чем можно говорить с новыми знакомыми в дороге. Здесь даже нельзя ставить никаких границ, потому что всего бесконечного разнообразия волнующих человека тем, переживаний и просто ощущений невозможно себе и вообразить, да, наверное, и не нужно. Это жизнь.
И, что еще любопытно. Еще вчера, допустим, знающие человека люди, в той оставленной на перроне жизни, считавшие его весьма недалеким, замкнутым и молчаливым, сегодня может быть, страшно удивились. Сегодня его, вдруг, прорывало до такой глубины откровений, на которые он, возможно никогда и не был способен – находило на человека. Потом, когда останется позади и этот вагон, и даже вокзал, через который он пройдет в конце пути, как через некое чистилище, ему самому будет казаться это все сном, нереальностью. Но сегодня…
В этом стареньком плацкартном вагоне, с давно облупившейся краской стен, с давно отсутствующими разными сетками и крючками, разговоры все, или почти все, так или иначе, упирались о войну в Чечне. О растущих ценах, рухнувших надеждах на Ельцина, разгромившего коммунистов, а на смену им приведшего такой неуклюжий аппарат управления, что только еще хуже стало - совсем невмоготу от взяточников всяких. Сходились в одном, что и дальше улучшений скоро не предвидится, а вот хуже… и насколько хуже, и как с этим жить, а лучше сказать, - выживать. Словом, было о чем подумать и вслух поразмышлять. На словах это выливалось в бесконечные споры, переходящие даже в полупьяные ругательства и т.д. и т. д.
Но в такую одуряющую жару и эти бесконечные, казалось, разговоры незаметно затухали, и тогда вагон погружался в сонную липкую от пота одурь.
Посредине вагона, занимая все купе, едет семейство камчадалов. На верхних полках купе загорелые до синевы пацаны восьми и десяти лет, с утра до вечера «мучают» игровую приставку «Тетрис» или серьезно обсуждают все увиденное за окном. На нижних полках их родители и дед. Вероятней всего, что дедулю они везут к себе, чтобы не оставлять старика, пусть даже и при своем хозяйстве, но одинокого. Всю дорогу старичок тяжело вздыхает и большей частью помалкивает. Тяжело в конце жизни переходить на попечение дочери и зятя, не так ему представлялась старость, как всегда неожиданно подкравшаяся.
На нижней полке в проходе женщина лет двадцати пяти, пухленькая, рыжеволосая и чем-то очень похожая на сельскую учительницу. Скорее всего, это из-за очков в простенькой оправе, да еще, может быть оттого, что всю дорогу, даже ночью она читает, читает толстенный роман. Кажется, «Жана Кристофа» Ромена Роллана.
Над ней, на верхней полке лежит солдат. Как в Краснодаре лег на свою полку, так вот вторые сутки… непонятно - то ли спит, то ли думает о чем. Ночью, правда, пару раз во сне кричал страшно и непонятно, так что вызвал даже небольшой переполох в вагоне. «Учителка» попыталась его осторожно будить, но старичок попросил ее, - «не трогай, не отвоевался еще», а сын его, крепкий мужик лет сорока, проснувшись от крика, пошел в тамбур курить, пробормотав на ходу, - «синдром… теперь вот чеченский, мать их двадцать пять с четвертью. Вот и расти сынов потом».
Солдат всю дорогу лежит на спине, сложив руки на груди. Только голова повернута к стене. Очень короткая стрижка темно-русых волос, вот только повыше левого уха большое, с голубиное яйцо пятно в волосах, – будто мелом выпачкали. На плече наколка из двух парашютов и какого-то диковинного зверя с оскалом острых клыков.
Неожиданно легко спрыгнул со своей полки, но тут же глухо охнул, побледнев до холодного пота на лбу. На край нижней полки привалился. Соседка, оторвавшись от книжки, испуганно ноги поджала.
Нашарил под полкой между сумками соседки солдатские башмаки, аккуратно зашнуровал их, на «тельник» натянул гимнастерку с погонами сержанта и шевроном на рукаве - с теми же парашютами и невиданным зверем, сунул в карман брюк, черный берет и, быстро сориентировавшись, пошел по проходу. Росту он оказался чуть выше среднего, широк в плечах и с хорошей мускулатурой. Никто толком не успел его, как следует разглядеть, только «учителка» заметила, что он очень может быть и красив. Но, увидев на правой щеке длинный, совсем еще свежий, а потому страшный шрам от самого носа через всю щеку под ухо, вздрогнула, «ох, ты, мамочка…», и часто-часто заморгала глазами - защемило в груди. Про себя подумала еще, что надо бы непременно как-нибудь познакомиться, пожалеть, что ли, подыскать слова. И снова уткнувшись в книгу, глядя на прыгающие строчки в книге, стала придумывать. Только, что же тут придумаешь, какие слова, когда тебе под тридцать и не замужем, и перспектив никаких на горизонте. И даже надежда на какой-нибудь самый пошленький курортный роман, не оправдалась, и ждут ее уже послезавтра такие же серые будни, полные…
Аккуратно календариком заложила прочитанную страницу, сунула книгу под подушку, легла, отвернувшись к прыгающей перед глазами стенке вагона, и, стиснув зубы, тихо заплакала.
***
В вагоне-ресторане в это время почти никого – кто хотел, тот успел уже отобедать. Впрочем, желающих не так уж много, у едущих с отдыха, денег «кот наплакал», а цены ресторанные весьма и весьма… цифрами многозначными многозначительно поглядывают.
Впрочем, ближе к вечеру, может, через пару часов, потянутся из купейных вагонов командировочные, у которых за все «фирма платит» и торговля пойдет. А пока…
Официантка с буфетчицей треплется у стойки, отставив в проход свою корму, да молоденькая мамаша пытается накормить своего «бутузика» гречневой кашей с молоком. Вот, собственно и все.
Зашел сержант, слегка зацепившись при толчке вагона за косяк дверной. Кинул взглядом по вагону и прошел в самый конец, за последний столик, спиной в самый угол. Сел, положив руки на стол, в окно уставился.
А за окном-то и смотреть не на что – не за что уцепиться глазом. Бегущая степь серая до горизонта, прожаренная солнцем до глубоких трещин в земле, чахлая желто-серая трава, редкие будки обходчиков да мелькающие километровые столбики. Изредка налетит, прогремит встречный товарный состав или со свистом прошелестит пассажирский.
А вот сам сержант любопытен. Руки интересные. Бугристые, крепкие, сильные руки, но при этом, тонкие кисти с длинными, какими наверно должны быть у музыканта, пальцами. Если приглядеться, то можно заметить, как пальцы его слегка подрагивают. Вот такое несоответствие. И лицо характерное… лицо…
- Молодой человек, что заказывать будем? - принесла, наконец, от буфета свой зад официантка. Спросила и тоже, как в вагоне та «учителка», охнула про себя, будто по спине кусочком льда провели от лопаток до крестца. Не от шрама - всякого навидалась, от глаз, глубоко посаженных, карих и… ничего не видящих. Взглядом непонимающим, будто насквозь прошел и секунд, может десять…
Потом полез в карман и вытащил двадцатку смятую долларов. Положил на край столика и снова отвернулся. Теперь уставился, на голубую пластмассовую вазочку со стоящими в ней, искусственными пыльной розочкой цвета запекшейся крови, с блестящей, тоже искусственной, капелькой росы на ней и большой
Хочу предупредить читателя. Никакого отношения к царской династии Романовых это произведение не имеет.
Скорее въедливый читатель найдет что-то похожее из античной трагедии. Автор возражать не будет.
Все герои как и ситуации вымышлены
Приятного прочтения
Автор
