Они прилетают в сумерках. Сидя на покосившейся скамейке, затонувшей одним краем в высокой траве, как забытый в прибрежных камышах детский плот, я жду их, пока пустошь медленно погружается в темноту. Сколько их ни высматривай – над тихими огнями городка, засыпающего внизу под холмом, над острыми винтами ветровых генераторов за дальним полем, над полосой заката среди облаков, медленно превращающихся в ночной дым – они всегда прилетают из ниоткуда. Что-то промелькнет перед глазами, на мгновение затмив вечерний свет: не то тень, бесшумно скользнувшая по траве, не то воспоминание – и вот они уже здесь. Если бы ты сидела рядом со мной, я бы спросил тебя, какими ты их видишь? Сколько у них голов и сколько крыльев? А может быть у них и нет крыльев, и они летят, извиваясь в воздухе, как китайские драконы?
Птицы, или чем бы они ни были, прилетают сюда умирать.
Одни скользят над самой землей, задевая крыльями темные волны вечерней травы, и, достигнув на излете незримой границы, рассыпаются пеплом, сразу уносимым ветром. Другие напоследок взмывают к самым облакам и падают камнем с головокружительной высоты. Иные летят, истекая кровью, сочащейся из каждого пера, и окропляют землю взмахами отяжелевших крыльев. Я стираю пальцами с лица еще теплые брызги. Иные кажутся сложенными из белоснежной бумаги старательными детскими руками, и, скользя хрупким оригами к таинственной черте небытия, становятся все прозрачнее и прозрачнее. Птицы прилетают сюда стаями, исчезая одна за другой, как искры над костром, и неразлучными парами, перекликаясь напоследок тоскливыми голосами, и поодиночке – чаще всего поодиночке. Иногда птица канет в вечную темноту так быстро, что ее и не разглядишь. А иногда еще долго маячит в сумерках, как монетка, тонущая в колодце, никогда не исполняющем желаний. Иные до последнего борются с ветром, несущим их к неизбежности. Иные стремятся на пустошь так, словно облетев полсвета наконец возвращаются домой.
Я ухожу, когда гаснут последние огни заката. От пустоши до городка полчаса спокойным шагом вниз с холма. Главное не забывать следить за временем, чтобы не опоздать на микроавтобус, а то такси обойдется недешево. Но слишком спешить и потом торчать на остановке тоже ни к чему. Прямо через дорогу — бар с живой музыкой, где вечерами, особенно по пятницам и субботам, полно пьяных. Они толпятся перед входом, галдят, дымят, криком выясняют отношения лицом к лицу и по телефону, а к тому же всегда найдут повод с тобой заговорить. В эти дни я стараюсь прийти на остановку минута в минуту, чтобы сразу прыгнуть в микроавтобус. По дороге в клинику мы колесим по городку и подбираем уборщика и трех санитаров. Ребятам повезло больше, чем мне: их тихие улочки давно спят мирным сном. В автобусе шестнадцать мест, личного пространства хватает каждому: мы все сидим на разных сиденьях, никто ни к кому не пристает с разговорами. У водителя негромко играет радио – волна старых хитов. Он включает его не для пассажиров, а для себя, поэтому музыка звучит ненавязчиво: кажется, что ты просто подслушиваешь звуки чужой жизни, подобно тому, как подсматриваешь из окна за редкими прохожими. Мне нравится проезжать через наш городок в этот поздний час. Нравится, что так мало людей и машин, нравится, как мимо проплывают закрытые ставнями витрины, пустые автобусные остановки и перекрестки. Я часто ловлю себя на мысли, что так бы и ехал до самого рассвета. Доктор Ким прав: ночные смены — это тоже часть лечения. Я думал, что буду долго к ним привыкать, но нет. Лучшего времени для работы не придумаешь: с одной стороны можно забыть обо всей этой дневной суете, а с другой — пациенты полуночники не дают скучать и замыкаться в собственных мыслях. Мои обязанности в клинике простые: приносить закуски, чай и тосты тем, кто пропустил ужин, убираться в палатах, менять постельное белье, или просто подойти к пациенту, если сестры заняты. Но главное — это, конечно, разговаривать с людьми и слушать их, когда они хотят выговориться.
Первым делом я направляюсь в палату Мэг или «Бабули с паззлами». Она никогда не ужинает по графику и просыпается как раз к началу моей смены. «Пожалуйста, проверь подошвы», — говорит она всякому, кто к ней заходит. Голос у нее нисколько не скрипучий, и если бы я услышал ее по телефону, я никогда бы не дал ей девяносто. Вытягивая хрупкую и сухую, как у старой черепахи шею, она щурится, разглядывая мои кеды. Мэг всегда смотрит людям под ноги. Я поворачиваюсь к ней спиной и по очереди показываю обе подошвы. Но Мэг все равно не прикоснется ни к еде, ни к чаю, пока я самым тщательным образом не проверю все четыре колесика своей тележки. Мы ищем кусочки пазла, которые мог к ним прилипнуть. Так повторяется каждую ночь. «Поищи, пожалуйста, в переулке за магазином, — наконец просит она, убедившись, что паззла нигде нет. — В коробке полторы тысячи кусочков. Их могло унести ветром. Сегодня такой ветер, знаешь. Главное, чтобы не в водосточную решетку». Только после того, как я обещаю, что непременно поищу каждый кусочек, Мэг принимается за тост с джемом. Но когда я направляюсь к двери, я всякий раз ощущаю спиной, как она провожает меня настойчивым взглядом.
На самом деле я давно привык к маленьким причудам пациентов. У кого из нас их нет? За год, что я здесь работаю, с каждым из них меня установились свои ритуалы общения, и причуды этих людей тоже сделались неотъемлемой частью наших ритуалов. В четко заведенном порядке действий есть что-то успокаивающее, он тоже составляет часть лечения. Даже такие мелочи, как добавить определенное количество молока и сахара в чай или кофе, намазать маслом тост и положить на блюдце печенье — все это ритуал. Я чувствую, как человек следит за моими руками и радуется привычным движением, как знакомым песням по радио. Я вижу в его глазах покой.
Как быстро пролетело время! Кажется, только вчера я сам был пациентом и бесновался в четырех мягких стенах, и вот в прошлый понедельник доктор Ким и все коллеги устроили маленькую вечеринку в честь моей первой годовщины работы на полную ставку. На следующее утро доктор Ким сам подвез меня на машине, и мы с ним болтали перед домом пока не рассвело. Он сказал, что я проделал огромный путь, и что может я даже сам не до конца сознаю какой. Но самое важное, чтобы я никогда не терял ощущения, что я помогаю пациентам, а они помогают мне. И он прав — только благодаря этой взаимопомощи я и чувствую себя здесь на своем месте. За год я действительно сумел найти общий язык со всеми полуночниками, даже со Старым Засранцем. Только не подумай, что я тут раздаю больным старикам обидные прозвища. Он сам мне так представился в первый же день знакомства: «Никаких мистер-сэр, малец. Зови меня Старый Засранец». Он любит всех подковыривать, такая у него натура. Но у нас с ним свои фишки — я знал его еще когда сам был пациентом, поэтому не обижаюсь, если заодно с остальными достается и мне.
– Эй, Нейт, – орет он через весь коридор, чуть только завидит мою тележку с подносами – Запили нам адский угар, парень!
Он принимается трясти остатками волос, бренчать рукой по невидимым струнам и двигать по воздуху скрюченными пятнистыми пальцами, изображая аккорды.
– Поджарь нам жопы, сынок! Поджарь нам жопы! – разносится по ночному коридору эхо его голоса.
Если я мою пол в его палате, старик, бывает, следит за каждым моим движением, хмуря брови и саркастически улыбаясь. Он неодобрительно покачивает головой, а потом, сделав вид, что потерял терпение, выхватывает из рук швабру.
– Да что, с тобой, малый! – набрасывается он, направляя на меня конец ручки, как дуло ружья. – Хватит играть в уборщика, сцена плачет! Вставь ты эту штуку доку в задний проход. Там ей самое место. Давай я тебя научу. Всему вас учить надо. Вот так, док, вот так, – тычет он рукоятью в невидимый зад, – Покажи кто ты есть на самом деле, парень! Даешь настоящего Нейта Уиндхендса!
Угомонившись, старик принимается за ужин – совсем детскую порцию фруктового пюре – и болтает со мной как ни в чем не бывало. Рассказывает о последних выходках лунатика из соседней палаты, или вспоминает, как колесил в молодые годы на мотоцикле по Италии. Напоследок Старый Засранец треплет меня по плечу костлявой, невесомой как перо рукой, и просит не обижаться, но перед тем, как я уйду, обязательно шепнет на ухо с заговорщической улыбкой: «А все-таки Нейт Уиндхендс был богом».
Как я уже сказал, я и не думаю обижаться, и давно не реагирую на имя Нейта Уиндхендса. Точнее сказать – не отождествляю его с собой. Нейта больше нет и жалеть тут не о чем. Доктор Ким говорит, что самая большая победа меня как пациента и его как врача в том, что теперь я могу смотреть со стороны на картину мира, которую создал себе Нейт.
Так кем все же он был, этот Натаниэль Уиндхендс?
«Я прибой, уносящий в простор океана всех тех, кто сел на мель в своих душах»
«Я невообразимый мастер воображаемой гитары»
