Кто забудет его легендарный концерт в городской ратуше в день инаугурации мэра? А на центральной площади в канун нового года? А в церкви Пречистой девы и всех святых? За эти знаменитые выступления не присуждали ни премий, ни платиновых дисков; никто не вызывал Нейта на бис и не просил автограф, а после финальных аккордов виртуоза уносили на руках разве что санитары. Но Нейт поистине жил своей музыкой. Вместе с ней у меня внутри оборвались какие-то важные струны. Распрощаться с воздушной гитарой – не пустить по ветру перышко, положив его на ладонь. Мечта уходит из сердца, оставляя за собой цепочку кровавых следов. Так уходил и Нейт Уиндхендс – шатаясь и размазывая по белым стенам кровавые отпечатки ладоней, брел, стиснув зубы по больничному коридору, чтобы раствориться в квадрате света в дальнем конце, вернув воздушную гитару тем, кто ему ее доверил.
Я ни секунды не сомневался, что с его уходом рухнет все, что я знал и любил. Но мир на удивление прочная штука и он не терпит пустоты. Нейт Уиндхендс навсегда ушел, но вместо него в моей жизни появился доктор Ким, и когда музыка воздушной гитары окончательно смолкла, в тишине я начал понемногу различать его голос. Даже когда окружающая реальность совсем теряла смысл, он продолжал сохраняться в его словах. Доктор Ким называл мою болезнь «синдромом потерянной души»: это когда кажется, что зашел за некую невидимую черту так далеко, что назад уже не вернуться. Но доктор Ким объяснил, что первый шаг к исцелению – это понять не только куда Нейт Уиндхендс ушел, но и откуда он пришел. Сеансы его терапии были тоже своего рода песнями: он донес до меня, что Нейт Уиндхендс просто вернулся в тот свет, из которого изначально явился. А этим светом была ты и мои воспоминания о тебе. Они будут со мной пока я есть.
Это чистая правда и нет ничего стыдного, чтобы в этом признаться, как нет ничего стыдного и в том, что я так часто продолжаю о тебе думать. Ты бы, наверное, очень удивилась узнав это, ведь за все время мы едва перекинулись несколькими словами. Клуб «Галактика», каждый четверг с шести до девяти, помнишь? Это место можно смело записать в свидетельстве о рождении Нейта Уиндхендса. Он появился еще в ту пору, когда вы снимали зал для репетиций на нижнем этаже. Я жил только этими четвергами и могу без преувеличения сказать, что не пропустил ни одной ноты твоего голоса. Сквозь визг кофемолки, шуршание попкорна, звон кассы, куда я ссыпал мелочь, сквозь пшиканье открываемых банок, и болтовню у барной стойки, за которой я согласился бы работать и задаром, только чтобы быть поблизости – я не переставал слышать тебя из-за закрытой двери зала. Я не думаю, что кто-либо в этом мире был способен так глубоко слышать другого человека. Я не пропустил ни одного куплета и припева, ни одного вокализа, ни одного твоего всхлипа из темноты под лестницей, куда ты убегала выплакаться после очередной неудачной попытки. В моей группе ты бы не плакала никогда. Просто надо было создавать такую музыку, чтобы она гармонировала с твоей душой. Пусть я и не знал всех этих ладов и тональностей, но я знал, откуда музыка приходит и чем она является по своей сути. Я ощущал ее истоки своей генетической памятью, как клетки организма помнят изначальное море, из которого на нашу планету пришла жизнь. Какой бы далекой от творчества работой я не занимался, я знал, что у меня тоже есть талант. Я тонко чувствовал этот мир, такие его грани о которых, наверное, пишут только в сакральных текстах. Я воспринимал музыку как живой дух и знал, как стать ей самому. Так родился Нейт Уиндхендс, и взяв в руки воздушную гитару вышел на сцену мэрии и городского управления, центральной площади и церкви всех святых, чтобы донести ее до тебя через вибрацию вселенной, в которой соединяется все сущее.
Что ж, доктор Ким считает, что самым большим шагом было дистанцироваться от Нейта Уиндхендса, чтобы увидеть все эти его странные мысли со стороны. Все остальное, в том числе умение приспособиться жить в шуме и суете дня, как все нормальные люди, это просто вопрос времени. А пока мне хорошо, как есть – в покое ночных коридоров, среди тех, кто не спит и кому нужно говорить с кем-то, кто способен их выслушать. Я – слушатель, который тоже нужен этому миру. Я умею посмеяться, когда Старый Засранец снимает с невидимой стойки воображаемую гитару и торжественно протягивает мне. Что это, как не его способ общения, такого необходимого каждому из нас? А когда все пациенты успокаиваются и затихают в глубокой ночной тишине, я беру в игровой комнате коробку с пазлом и иду к Мэг. «Пожалуйста, проверь подошвы, – просит она, едва я вхожу в палату». Я придвигаю к ее кровати столик, и, высыпав на него паззл говорю, что подобрал все кусочки в переулке за магазином. Я учу ее, что для удобства лучше сначала собрать углы и рамку. Мэг осторожно притрагивается то к одному кусочку, то к другому, как будто боясь, что от касания ее пальцев они растают как снежинки. Мы вместе подбираем нужные фрагменты, пока за окном не начинает светать.
Как я уже говорил, доктор Ким доволен мной и как сотрудником и как пациентом. Идея вести дневник была моей собственной, и он полностью поддерживает ее. Стоило начать дневник уже давно, но я долго не мог найти подходящую форму. Кому как, а на мой взгляд обращаться к самому себе, или писать «дорогой дневник» как-то странно. Раз уж я не могу о тебе не думать, то и форма мысленных писем к тебе это самый естественный способ говорить обо всем важном. Для меня ты всегда останешься тем человеком, думать о котором можно так, словно пишешь в дневник. Может это и нельзя считать до конца нормальным, но Нейт Уиндхендс творил вещи и похуже.
Вот как-то так. Когда на утро после годовщины работы в клинике доктор Ким подвез меня домой, мы с ним долго болтали в машине и он спросил, не нашел ли я себе какое-нибудь хобби. Я ответил, что да: я наблюдаю за птицами. Летом я начинаю смену еще засветло, поэтому их не видно. А вот осенью или зимой я специально каждый день выхожу из дома пораньше. Они всегда появляются из ниоткуда, прилетая к нам на пустошь умирать. Одни истекают кровью из каждого пера, другие мерцают призрачным светом. Иные спешат рассыпаться пеплом и разлететься во ветру, иные долго парят высоко над головой, широко распластав крылья в темнеющем небе, как будто пытаясь напоследок что-то увидеть или вспомнить. Одни до последнего борются с ветром, несущим их в неизбежность. Другие стремятся на пустошь так, словно облетев полсвета наконец возвращаются домой.
