Arial, Verdana, Tahoma]-Кого еще принесло? – Михалыч крякнул и Немому кивнул, - Сашок, отвори.
В узкую дверь, что в воротах сделана, протиснулся здоровый, толстый мужик за пятьдесят. На распахнутой теплой куртке с воротником меховым, погоны милицейские подполковничьи. Забасил с порога,
-Александр Михайлович, чего закрываешься, вроде бы рабочий день еще весь не вышел. Или уже настроение праздничное?
-Да всех денег все равно не заработаешь, Олег Борисович – навстречу Петрович не спеша, поднялся – проходите ко мне сюда. Мужики, кто торопится, свободны до третьего, а то подождите, до метро нас начальник милиции подбросит. Как, Борисыч?
-Да много их, а впрочем… - на улицу выглянул и крикнул, - …Слава, до метро подкинь ребят и обратно, я скоро.
Когда все ушли, присели в конторке, закурили. Еще по стопарику приняли.
-Олег Борисович, вы тут прошлый раз конвертик забыли.
-Да не выеживайся, Михалыч, одни ведь. – Не глядя, во внутренний карман сунул конвертик обыкновенный, почтовый - никто не обижает, Михалыч? Да, пожалуй, тебя хрен обидишь, сам кому хошь бока намнешь. Да, и вон какого бойца на работу взял. Кто таков?
-В паспорт не смотрел, точно, не мое это дело. Смотрел, чтобы руки из того места росли, откуда положено…
-Где хоть живет, знаешь?
-Где-то за Савеловским вокзалом.
-Ну, это не моя вотчина. Только что-то фейс знакомый, вроде где-то видел. Нет, не помню.
-Не ты первый глаз кладешь. Ты знаешь, что он за месяц мою клиентуру удвоил? И в основном, барышни, ни хрена в машинах не понимающие. Понял, я к чему. Так что…
-Да хрен с ним, пусть живет. Не бандит и ладно.
***
Новый год. Очень грустный. Борис Николаевич что-то промямлил по телевизору. Не то с «Больших Бодунов» приехамши, не то больной совсем, языком плохо владеет. Ну, вот и все. По бокалу шампанского выпили и уткнулись в телевизор. На улице петарды рвутся, народ гудит, чему-то радуется. На втором этаже во втором часу хохляцкие песни завели, с гиганьем и свистом, потом в гопак ударились, потолок задрожал, кое-где краска посыпалась.
Аня прижалась к плечу, пахнущему немного бензином, машинным маслом и здоровым мужским потом, да так и задремала. Уже завтра утром снова в рейс. Снова суета вагонная, пьяные пассажиры, (а что еще в дороге делать), на обратном пути купе забитые до потолка сумками и мешками с китайским ширпотребом, полусонные дни и ночи и никакого просвета впереди не предвидится. Засыпая, припомнила, как раньше встречала этот действительно хороший праздник, с друзьями, неизвестно куда теперь подевавшимися, еще раньше с родителями, кулечки подарков под елкой.
Вздрогнула и проснулась вдруг от необыкновенного какого-то запаха. На столе, между тарелок с едой лежит небольшая еловая веточка. Только что, попав с мороза, она начала оттаивать и плакать снежными каплями на скатерть и пахнуть. Нет, это не знакомый запах ели, это Саша держит в руках большой открытый флакон с духами. «Маже нуар». Боже, всю жизнь мечтала о французских духах.
Все-таки, как мало человеку на самом деле надо для ощущения праздника, счастья. Просто надо знать, что о тебе кто-то еще думает, кому-то ты еще нужен.
- Нет, кроме того, что ты контуженный, ты еще и шизик. Точно-точно, не мотай головой и не скалься. Это стоит сумасшедших денег. Сколько же ты за этот флакон грохнул лимонов?
Показал на пальцах, пересел с дивана за стол и набросился вдруг на еду, будто неделю ничего не ел. Жует и улыбается одной половиной лица.
- Сколько? Мне за полгода столько не заработать. Неужели тебя так ценят в гараже? Столько платить могут только за хорошую работу. Ты просто молодец. А я, господи, я же совсем забыла.
Заметалась по комнате, вспоминая, куда положила.
- Вот. Носи на здоровье. Сама связала в дороге, ботинки у тебя холодные, я и подумала.
В дверь тихонько постучали и, не дожидаясь ответа, приоткрыли. На пороге стоял чистовыбритый, более или менее чисто одетый, с коробкой конфет и бутылкой шампанского Виктор. Трезвый. Ну, или почти трезвый. По комнате сразу поплыл, перебивая «Францию» давно забытый запах одеколона «Тройной».
Аня от неожиданности замерла, прижав носки к груди, переводя взгляд то на одного, то на другого. А Саша только мельком взглянул на вошедшего, уткнулся в тарелку.
-Тебе чего, Витя? – совсем неслышно, одними губами побледневшими, спросила Аня.
- Я… с Новым годом… я хотел - и вдруг его лицо как-то сморщилось, стало вдруг совсем старческим, губы задрожали. Стянул с головы шапку, закрыл лицо и медленно сел на корточки тут же возле двери,
- Нюр, прости ты меня. Не могу я без тебя жить, пить бросил, уже три недели не пью, и не буду больше. И… и, мне идти больше некуда.
Аня совсем растерялась, но несколько секунд поколебавшись, кинула носки на кровать и присела рядом с ним.
- Витя, не надо, слышишь… Да, Господи, перестань, не плачь. Ну, что ты со мной делаешь? Что мне с этими мужиками…
Села прямо на пол рядом и тоже заплакала. А из телевизора какие-то «лубочно» одетые артисты вопят – «Первым делом, первым делом, самолеты. Ну, а девушки, а девушки потом…»
- Ну, все, отревелась. – Аня решительно поднялась, - вставай, раздевайся и к столу, праздник все-таки. Потом думать будем, как… что в начале, а что потом. Саша, достань третий фужер.
Виктор достал платок, почти чистый, вытер глаза, высморкался…
- Нюра, я, правда, не знал, что у тебя… я бы не пришел. Лучше бы замерз где-нибудь.
- Ерунду не городи, садись, накладывай и ешь. Познакомься. Это Саша. Он…
Виктор нерешительно подошел и через весь стол протянул руку. И что-то в глазах у Ани просящее появилось, жалостливое. Саша медленно поднялся со стула и с едва заметной кривой усмешкой в уголке губ, а может, это только показалось, из-за раненой щеки, протянул руку навстречу. Сели. И нависла неловкая пауза, только телевизор отрывался своими песнями «о главном».
Первая Аня не выдержала. Сама как-то неловко разлила шампанское по бокалам. Виктор засуетился и стал срывать целлофан с коробки конфет.
- Вот, мужчины. Давайте выпьем за мир. За мир во всем мире. Тост, я понимаю, дежурный, но, честное слово, ничего подходящего мне не пришло в голову. Вот.
В одно касание звякнули бокалы. И опять тишина и неловкость повисла.
- Витя, Саша не говорит. Наверное, еще контузия или еще что, только… не говорит он, так что…
Виктор оторвался от салата и шмыгнул носом
- Аня, я понимаю все. Чечня и все такое, что ж я не человек. А мне работу предложили, два-три штуки обещали. И потом…
- Ребята, вы курите, если хотите.
Встала, подошла к окну и, поднявшись на цыпочки, дотянулась до форточки. С улицы в комнату ворвались новые запахи и звуки, все перемешалось и…
Саша встал спокойно и начал одеваться. Аня, было, к нему потянулась, но, взглянув на Виктора, на полдороги замерла. Но тот весь как-то сгорбился над тарелкой, и даже затылок напрягся от совершенно неожиданной развязки. Очень боялся спугнуть этот момент.
Закинув сумку через плечо, Саша подошел почти вплотную к Ане. Она беззвучно плакала. Нежно провел одним пальцем сверху вниз по носу, по губам и подбородку дрожащему. Потом смахнул слезинку с реснички и, вдруг подмигнув весело, повернулся и тихо вышел.
Только через несколько мгновений, схватила носки с кровати и…
- Извини, Витя, я… - выбежала, как была в домашних тапках на улицу. На крыльце догнала Александра, за руку развернула и обняла сильно-сильно, как могла.
- Сашенька, милый, родной мой, прости дуру. Ты сильный, ты все поймешь, вот, носки забыл…
Обнял и поцеловал долгим… в губы. Оторвался еле, сунул носки в карман и пошел в гнилую, мокрую новогоднюю ночь…
***
Аня, Анечка, Анюта. Вот она свобода выбора дорожки своей по жизни, не той удобной и более или менее спокойной, а той, в которую сердечко, екая от щемящей боли, поворачивает. Наверное, так и надо, не знаю. Через неделю, может быть, придется тебе много еще вынести, даже и побои, потому нет ничего хуже ущемленного самолюбия слабохарактерного человека. Дай Бог, чтобы я ошибался, дай-то Бог.
***
