«Любовь нечаянно нагрянет» 1-й тур 1-я группа 1-й поединок

Сегодня, одновременно выставляю два поединка в этой группе. Кто зашёл на этот поединок, зайдите сразу на 2-й и проголосуйте за оба поединка.
Тема: Любовь нечаянно нагрянет.
Что-нибудь любовное, романтическое. Можно эротику, но не порнографию.
Рассказы можно и старые.

Объём:
Верхний предел – 20000 знаков с пробелами
Нижний предел – 5000 знаков без пробела

Оценивать поединки может любой автор Фабулы, независимо писатель он или поэт. То есть любой автор Фабулы, независимо от того, участвует он в конкурсах или нет, может проголосовать за понравившийся рассказ. И его мнение будет учтено.

Не имеют право голосовать:
1) Гости
2) Анонимы
3) Клоны

Оценивать рассказы следует, примерно, по таким критериям.
Содержание: соответствие, сюжет, интрига, концовка. Не обращая внимания на буквы, словно вы смотрите фильм.
Повествование: стиль, герои, эмоции. То есть, то, что зависит от автора.
Каждый голосующий имеет права каждому автору поставить 0, 1 или 2 балла, по принципу:
0 баллов – рассказ не очень;
1 балл – нормальный рассказ;
2 балла – рассказ хороший.
То есть, все возможные оценки: 2:2,   2:1,   1:2, 2:0,   0:2   1:1,   1:0,   0:1,   0:0.
Не забудьте указать в пользу какого рассказа.
За победу в поединке даётся 2 очка, за ничью – 1 очко, за проигрыш – 0 очков.

ГОЛОСОВАТЬ В СВОИХ ПОЕДИНКАХ, КОММЕНТИРОВАТЬ СВОИ ПОЕДИНКИ ДО ОБЪЯВЛЕНИЯ РЕЗУЛЬТАТА – НЕЛЬЗЯ!!!
ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ЭТО УСЛОВИЕ!!!

Итак, в этом поединке встречаются рассказы «А пальцы её пронзительно пахли переспевшей малиной» и «Восточная сказка».


А пальцы ее пронзительно пахли переспевшей малиной

Лето  переползло во вторую свою половину, когда, несмотря на все еще жаркие дни, в Москве все более и более отчетливо чувствуется приближение сырой и слякотной осени.
А может быть все совсем и наоборот, и до осени еще  далеко, и мое  настроение это лишь следствие очередной ссоры с супругой.
Ссора.
Обоюдное унижение, вывернутые наизнанку давно остывшие чувства, язвительные напоминания о самом безобидном и никому ненужном флирте, крик, мат, слезы.
Ссора.
Хотя нет, это уже не ссора, это - навсегда. Это уход. А уж если быть еще более точным – исход.
- Пойми Володя.  – Ее обычно решительный голос той ночью казался ему до странности чужим и незнакомым.
Она погасила свет.
Наверное, для того, чтобы я не видел ее лица.  Наверное, в темноте проще и легче лгать.
Я слушал ее, а сам думал, что Бог, скорее всего и создал ночь, как наилучшее время для лжи человеческой.
- Я еврейка. Вернее почти…. Почти наполовину. Мать моя была еврейкой. Полу… Ты ее конечно хорошо помнишь. Ее брат, проктолог, а значит, мой дядя Михаил вот уже почти десять лет живет там. И доволен. Он сделал нам вызов. Мне и нашим детям. Ты конечно с нами поедешь?
Спросить-то она спросила, но видит Бог, я явно чувствовал, какого ответа она от меня ожидала. И я постарался ее не разочаровывать:
- Пойми Маша.
Я закашлялся, прикуривая и  выбежал с сигаретой на балкон, подставил под теплый, горьковатый на вкус ночной воздух родного города  мокрые от слез щеки.
Как же Маша не понимает, что если бы она хотела уехать всей семьей, вчетвером, подобного разговора, вопроса такого просто бы не было. Не имело смысла быть.
Ну отчего мне так больно и стыдно за нее?
- Пойми родная, ну куда и зачем я поеду? Что я там буду делать? Средненький и бесперспективный учитель словесности. По большому счету самый заурядный педагог. И дело даже не в том, что я русский и  моя родня, и все мои предки тоже русские.  Просто задай  себе вопрос: а нужен ли я тебе там? Старый, не очень здоровый, самый обыкновенный русский неудачник. Да и дядя твой, этот самый Михаил. Он мне отчего- то никогда особо не нравился. Скользкий какой-то, сальный. С клиентами разговаривает, а сам, сам словно в карманы к ним заглядывает. Еще до того, как начнет заглядывать им в задницы  Да и к тому же, как я понял, вызов он сделал только вам. Тебе и детям.  А я, я теперь отчего-то почти уверен, что все уже давно между вами обговорено. Тобой и нашими девочками. Стоит ли ломать комедию?
Брошенный окурок маленькой багровой звездочкой прочертил темноту где-то там, далеко внизу.
- Нет, Маша. Нет, моя радость. Не поеду я с вами никуда. Скоро лето кончится,  а там и зима.
 А я Машенька зиму люблю. Русскую. Белую. Да что б снежок под ногами как крахмал поскрипывал. Скрип, скрип скрип, скрип.
Так что давай спать Машенька. А деньги, деньги я вам достану.
Спи моя радость. Уже поздно. Спи.
***
Я лежал голый и  пьяный, лежал в позе эмбриона, упершись коленями в оббитую, шершавую эмаль  ванны,  прислушиваясь к еле слышному органному пению проржавелых водопроводных труб.
Горячая, неопрятно – рыжая, словно ржавая вода неуклонно и равнодушно поднималась все выше и выше, постепенно скрывая мое неглиже только для того, что бы достигнув перелива, ухнуть в осклизлость  канализационных труб. Вернуться туда, откуда она и появилась.
Вот и все. Вот и перелив.
Теперь вся моя жизнь, все мое никчемное существование казалось мне одним, сплошным падением в  тьму канализации.
Они все-таки уехали.
Все.
Втроем.
До последнего мгновения я ожидал какого-то подвоха, или же  какого-то чуда.
 Ну, вот допустим так: подошла ко мне моя старшая, уткнулась  лбом в мой  и прошептала: – Да ладно, пап. Ты же видишь, мама шутит. Ну, куда мы без тебя? Ни куда мы без тебя не уедем.
Или же младшая наконец-то ответит согласием своему Егору, выйдет замуж и поездка расстроится.
Да, нет, конечно же, все это  бред. Они уехали. Они сделали выбор и уехали.
Когда-то перед моими предками тоже вставала дилемма – уезжать или оставаться? И хотя в том случае им маячила Сибирь как минимум, они остались. А эти, эти-то, отчего бегут?
Я лично вложил в сухие, холодные и равнодушные Машины руки увесистый сверток, доллары – все, что имело хотя бы призрачную, мизерную стоимость, включая квартиру и мебель,  было в спешном порядке распродано.
Я отдал ей все деньги и запил. Запил основательно и надолго.

Органное пение труб неожиданно смолкло – отключили воду. Обычное дело – лето. А кровь из располосованного безопасной бритвой запястья перестала даже сочиться.
Вот так всегда.
Полная я все ж таки ничтожность.
Даже из жизни и то по-человечески не смог уйти. Одно слово-неудачник.
И вот  я лежу в остывающей ванне, полной ржавой воды, окончательно протрезвевший, замерзший, относительно живой, насквозь пропитанный необъяснимой тоской  с глазами, опухшими от слез, с глубокой, саднящей царапиной на пульсе левой руки.
Я лежу, трезвею и медленно замерзаю. Кожа покрылась пупырышками как у ощипанной курицы, зубы непроизвольно клацают.
Выпроставшись из  остывшей  чугунины и я бросился вон из этой, пропахшей гнусным перегаром, наполненной одиноким эхом и тоской квартиры.
Прочь.
В люди.
В центр.
Возле самого подъезда, меня схватил  за рукав новый владелец квартиры и запричитал на весь двор на радость соседям.
- Слющай ара, ты мне квартиру продал? Я тебе деньги отдал? Ааааа. Когда съедешь? Уже мебель пора ввозить, а к ремонту ми еще и не приступали. Все срока вишли.
- Завтра, завтра. Все завтра. Сегодня последние вещи вывезут, и завтра ты уже можешь врезать новые замки! А сейчас я, в самом деле, очень тороплюсь.
Уже через час, уставший и, пожалуй, даже несколько умиротворенный, я бесцельно бродил по набережной вблизи печально известного дома, рассматривал мемориальные доски, установленные на его фасаде, и думал ни о чем и обо всем сразу.
Я уже почти завернул за угол, когда что-то странно неуловимое, какой-то штришок, чуть заметный лишний мазок в скучно-серой палитре этого дома, заставил меня резко повернуть назад, и почти бегом пробежать до ближайшей арки, ведущей во двор. И уже через несколько шагов я понял, что же это был за штришок.
Из приоткрытого окна первого этажа, сквозь пыльную марлю узкой фрамуги, почти не смешиваясь с раскаленным полуденным  воздухом, неспешно струился приторно-тяжелый запах слегка переваренного малинового варенья.
Бессильно, я прислонился спиной к шершавой штукатурке и жадно вдыхал этот чудный, сладкий запах, неожиданным образом разбудивший во мне нечто давно уснувшее и забытое, но тем ни менее родное, родное до сладостной дрожжи в коленях, до предательской влаги на глазах.
***
- Нестеров, пойдешь в канцелярию, там на тебя выписана увольнительная в город до двадцати трех часов. Возле КПП, тебя будет ждать машина. Поступаешь на весь день в распоряжение зам. по тылу полковнику Махину. Все, иди. Остальные вольно, разойтись.
- Товарищ старшина - заканючил я.
- Да что же это делается? Я только, что освободился с наряда по кухне. Вы же видите еще не переоделся.
-Все Нестеров. Иди, переодевайся, и что бы я тебя через пятнадцать минут в распоряжении части не видел. Свободен. И еще…-
Старшина казалось, несколько колебался.
- У полковника дочка, мягко сказать несколько странная. Так вот он приказал, что бы я выбрал самого благонадежного солдата, тихоню. Смотри, не подкачай.
- Есть. - Безнадежно выдохнул я и  поплелся в казарму.
Через час, распаренный и потный, я вывалился из раскаленного брезентового нутра полковничьей машины. Коротконогий полковник, в белой, прожженной на округлом животе майке и в галифе, заправленном в высокие вязаные носки, встретил меня на крыльце своего загородного дома. Вернее сказать дом как таковой еще строился, (кирпичный фасад которого виднелся за высокими елями), а это был неказистый сруб, еле заметный среди высоких зарослей  кипрейника.
Без лишних слов,  офицер , вручил мне большое оцинкованное ведро  и, ткнув коротким пальцем куда-то назад, за свою лохматую спину проскрипел.
- Пока ведро малины не соберешь, отсюда твою мать, хрен уйдешь.
Я молча козырнул  и отчаянно, шепотом матерясь, направился к малиннику.
Не успел я раздвинуть жесткие и колючие малиновые кусты, как белесое, Вологодское солнце, обрушило на меня всю мощь своего  жара. Отчаянно пахло переспевшей малиной, теплой землей и  раздавленными муравьями.
Сплюнув вязкую слюну, и машинально отправив в рот, несколько отливающих рубином ягод, я с грустью бросил первую, громко загремевшую о жестяное ведерное дно ягоду. 
Несмотря на то, что малины было удивительно много, дно ведра упорно не желало покрываться спелой, слегка матовой и пьяно пахнущей ягодой.
Где-то за кустами забормотал мотор машины, дверца хлопнула, и я остался один на один с этим огромным  ведром, с этой переспелой малиной, и с этим, словно взбесившимся раскаленным солнцем.
- Да-да, - отчетливо вспомнил я.
- Именно так все и было: я, малина и солнце. А Наташа, Наташа появилась позже.
***
…. Какая-то сволочная букашка, упорно и настырно перебирая своими ножками, ползала по моему лицу, забираясь в нос и уши. Я резко махнул рукой, пытаясь прогнать неугомонное насекомое, проснулся, и тут же увидел ее, девочку, нет, все же скорее девушку, стоящую надо мной на коленях, и смеясь щекотавшую мое лицо  былинкой.
Ее ушки, просвечивали розовым, а светлые, коротко стриженые волосы горели на солнце всеми оттенками рыжего.
- А на солнце спать нельзя, - сообщила она  важно. – Может быть солнечный удар. Очень даже запросто. Как вас зовут?
- Володя - Выдохнул я, поднимаясь с земли.
- И что же вы здесь делаете,