«Любовь нечаянно нагрянет» 1-й тур 1-я группа 1-й поединок

Володя?
 Она подняла валявшееся на боку ведро и со смехом посмотрела на его содержимое: несколько прилипших ко дну расплющенных ягодок.
- И это все, Володя?
Вопросы ее звучали  странно, не как обыкновенные вопросы, а скорее как утверждения.
- Рассыпал во сне наверно.
 Ответил я, думая, как бы мне поскорее от нее отделаться. Судя по солнцу,  проспал я довольно долго.
- Это вас папа заставил малину собирать?
Я не ответил, и вновь принялся обирать колючие кусты.
- Я вам сейчас помогу, Володя. Это очень даже просто, и очень даже приятно помогать людям.  А меня, кстати, Наташей зовут. Папа называет меня Натой, но мне это имя отчего-то не нравится. А вам нравится, как меня зовут?-
Я потихоньку закипал, но что бы не сорваться, всю свою злобу обратил на ни в чем не повинные гроздья ягод, висевшие на  кусту, и тут - же взвыл от боли. В пальцы впились мелкие, но острые иголки.
- Вот сволочь, колючая!
Зашипел я, зубами пытаясь вытащить иголки.
-Дайте вашу руку, Володя.
Нараспев попросила она и вмиг, своими розовыми коготками вытащила прозрачные, чуть заметные иголки.
- Ждите меня здесь, никуда не уходите, - крикнула она.  - Я сейчас принесу зонтик.-
Ее длинные, загорелые ноги сверкнули среди кустов, и я снова остался совершенно один.
Через минуту, говорливый вихрь в виде рыжеволосой девушки с раскрытым, ветхим, ажурным зонтом был уже рядом.
- Это зонтик моей бабушки!
Радостно сообщила Наташа, разрезая его полинялые от времени кружева маленькими, изогнутыми ножницами.
- Папа говорил, что она из бывших. А вы Володя, не из бывших?
- Нет! - рявкнул я.
- А ты можешь ну хотя бы минуту не тарахтеть? Сейчас твой отец приедет, а у меня даже, эх да что там даже, вообще ничего не собранно.
- Ну не обижайтесь на меня Володя. Я если хотите знать, малиновое варенье вообще не ем, с детства. А собирать ее, я вас сейчас научу.
Девчушка, встав на коленки и протащив распоротый зонтик почти над самыми корнями малины, резким, энергичным движением тряханула куст.
Переспевшая ягода послушно посыпалась на кружева зонтика, а Наташа, пересыпав малину в ведро, уже трясла соседний куст.
Она, еще не успев пересказать все свои школьные новости, а ведро уже стояло возле ее ног, полное, даже с горкой.
Я не помню, как это произошло, но вскоре, мы уже сидели с ней на теплой  скамейке, тесно прижавшись и ели, ели смеясь неизвестно чему эту самую, переспевшую ягоду.
Иногда, Наташа, торжественно выбрав из своего выдающегося зонтика самую на ее взгляд красивую малинку  и посмотрев сквозь нее на заходящее солнце, аккуратно клала ее в мой рот.
А я глотал ее не жуя  и радостно думал, как все-таки здорово, что ее пальцы так вкусно пахнут переспевшей малиной.
- А вы знаете, Володя, что подарил мне папа на мой день рождения? Лифчик! Честно-честно. Третий номер! Хотя мне еще и нулевой  большеват.
Я посмотрел на нее с недоумением и невольно краснея, подумал:
«Надо же, о таком сокровенном, и так откровенно. Дура она что ли?»
А Наташа, казалось, прочитав мои мысли, и словно желая добить меня окончательно, спросила вдруг.
- А хотите Володя, я вам свою грудь покажу?
И тут же, светло-желтая футболка ее, с Джоном Ленноном на груди  взлетела куда-то вверх и на минуту я словно ослеп отчего-то неописуемо светлого, незрелого и  запретного. Грудь ее, совсем еще неразвитая и внешне очень твердая, с розовато-темными сосками на мгновение оказалась прямо перед моим лицом, и даже как мне показалось, коснулась моей щеки – легко и невесомо, словно и не сосок это, не грудь моей странной почти незнакомой девочки, а розоватое крыло ночной бабочки, робкой и беззащитной.
Прав оказался старшина, трижды прав. Я и взаправду оказался стопроцентным тихоней. Вид обнаженной девичьей груди, такой беззащитной и близкой, вогнал меня в состояние некого ступора – я почти не дыша смотрел в Наташины глаза, необычайного, схожего с расплавленной канифолью цвета, и с ужасом чувствовал, что краснею, краснею, казалось от самой шеи и до корней волос на макушке.
- Какой вы стеснительный, Володя! - радостно защебетала Наташа. - Вы, что никогда голую женщину не видели?-
Я словно китайский болванчик закивал головой в разные стороны, толком и не понять, наверное – да, или же совсем наоборот, нет.
А вскоре, заслышав  звук подъезжающей машины, приехавшей за мной, она неожиданно громко и очень естественно рыдая, задыхаясь, спросила меня.
- Володя, а вы еще придете? Ведь, правда?
Я молча кивнул, и странно охрипшим голосом, неожиданно даже для себя самого ответил.
- Я Наташа, к тебе, к вам обязательно приду. Вот дослужу еще год, и обязательно приду.
Наташа, вся красная от слез, вдруг прижалась ко мне всем телом и шепнула горячо и с придыханием
– Я вас Володя, через год, в этот же день буду ждать на этой скамейке. Я вас всю жизнь, всю-всю свою жизнь буду ждать.
Я бежал к призывно гудевшему Уазику, вытирая с щеки Наташкины  слезы и слепо верил, что ровно через год, в такой же жаркий день, я появлюсь здесь, перед ней, перед Наташей, не в застиранной солдатской гимнастерке с  оцинкованным ведром, а в гражданской элегантной одежде, весь такой красивый и предложу ей….
Впрочем, что я ей предложу я еще не успел придумать, как уже ввалился в горячее, брезентовое нутро машины.
***
- Вам плохо?
Вместо странного, по-своему очень красивого, заплаканного лица Наташи, передо мной оказалась сморщенная мордочка старушки в очках, накрепко прижатых к переносице светлой резинкой от трусов. Старушка довольно больно тыкала мне в бок резиновым копытом своей тросточки.
Я осознал себя все еще сидящим на корточках под окном, из фрамуги которого  струился запах варенья, к которому при плюсовалась  еще и явно патефонная, шуршащая музыка.

«Мне сегодня так больно,
Слезы взор мой туманят,
Эти слезы невольно
Я роняю в тиши»…

Это был уже  перебор.
 И Машин отъезд, и запой, и плохо говорящий по-русски покупатель квартиры, и Наташа со своими тонкими пальчиками, пропахшими малиной, и некогда роскошный, а теперь совсем задрипанный двор «дома на набережной», с его запахами, с его музыкой и патефонными песнями, с его старухами со своими резиновыми копытами. Это был явный перебор…
- Нет!
- Рявкнул я. - Мне не плохо! Мне очень хорошо!
Я разревелся, и на ходу отряхивая от побелки свои брюки, ринулся в арку, к набережной.
Стайка пухлых, пыльных воробьев, нехотя теребящих хлебную корку, вяло шевельнули крыльями, лениво симулируя полет, и вновь вернулись к прерванному занятию.
- До чего же низко я пал. - вытирая ладонью слезы и сопли, думал я.
- Даже воробьи и те меня игнорируют. Сволочи….
Храм Христа спасителя, вздыбился своей беломраморной глыбой прямо у меня над головой. Золотые купала, казалось, плыли в темной синеве Московского неба. Пахло курами гриля, ладаном и бомжами.
-«ПРИДИТЕ КО МНЕ, И ВЫ ОБРЯЩИТЕ».
Я бессмысленно, раз за разом перечитывал золотом выписанное воззвание и постепенно, в голове сложилась странная мысль.
- А что если она, дура и впрямь все еще сидит на скамейке и ждет меня. Вот так сидит и ждет.  А я как идиот, в этой Москве, мечусь в каких-то  самому себе непонятных переживаниях и сомнениях.
В Вологду. Ну, конечно же, в Вологду.
 Я, несомненно, еще смогу сделать ее счастливой. Ну, по крайней мере, попытаюсь.
И я поспешил на вокзал.
***
Не дай вам Бог, испытать на себе всю прелесть железнодорожной поездки, в летнюю жару, на верхней полке, да еще к тому же возле туалета.
Когда каждая, уважающая себя сволочь, проходящая мимо, как минимум ткнется лбом в твои свисающие ступни в несвежих носках, а то и попытается интеллигентно согнуть твои ноги в коленях….
А духота!?
А запахи!?
А чай, вроде бы и в пакетиках, но явно многоразовый?
А  пейзаж, пролетающий мимо пыльного  окна?
Грустно.
Вологда.

Как странно, город почти не изменился. Все та же лысоватая привокзальная площадь. Все тот же протяжный выговор местных торговок, пытающихся сбыть тебе лежалые, холодные и кажется даже пропыленные пирожки.
Вас те же домики с резными ставенками и кустами чахлой сирени в палисадниках.
На ватных ногах я подошел к той самой, полковничьей даче. Большой и красивый коттедж, отделочного кирпича возвышался над  глухим, стального проката забором.
Старенький сруб со скамейкой, где тридцать лет назад я вместе со странной девчонкой Наташкой объедался переспевшей малиной, оказался несколько в стороне, почти в самом центре одичавшего, разросшегося малинника.
Худощавая, поблекшая женщина, с тусклым взглядом, пустых цвета расплавленной канифоли глаз, в оборванной, застиранной футболке, где скорее угадывался, чем виделся силуэт головы Джона Леннона,  сидела на нашей, заветной скамейке и казалось  спала, но спала с глазами открытыми, почти не моргая.
И это было страшно.
- Наташа - окликнул я ее.
- Это я, Володя.
- Ты ждала меня, и вот я пришел. Пришел, как и обещал. Теперь мы с тобой уж точно, правда-правда будем вместе. Всегда. До конца. Я понял Наташа, ты слышишь меня (я уже почти кричал ей в лицо, кричал громко и безнадежно), слышишь? Я всегда, ты понимаешь, всегда любил только тебя. Одну тебя. Ну, может быть еще и детей своих.  Может быть….
Она, глазами цвета расплавленной канифоли посмотрела на меня, мимо меня, сквозь меня, и все тем же странным своим манером вопроса – утверждения спросила.
-А что Володя, год уже прошел? Как странно? Я и не заметила. Вот и хорошо. Вот и славно. Какой вы красивый Володя, и эта борода, и эта шляпа…. А я дурочка, так и не успела переодеться к вашему приезду. Что скажут люди? Что скажет папа? Хотя, хотя он, кажется уже и умер. А может быть, это кто-то другой умер? А я как обычно все перепутала. Ну что с вами, Володя? От чего вы плачете? Ни надо. Я верю, я знаю, уж теперь - то все у нас будет хорошо. Пойдемте в дом. Я вас просто обязана познакомить с папой. Хотя он, по-моему, уже умер. Но ведь кто-то же живет в этом большом и красивом доме. Пойдемте Володя.
***
-Леди и джентльмены, наш лайнер подлетает к аэропорту  имени Бен-Гуриона.  Просьба воздержаться от курения и пристегнуть ремни. Приятной посадки…
- Маша откинулась от иллюминатора, и слегка взбив ладонями прическу, устало бросила в зевке.
- Ну, вот мы и дома. Ты рад Володя? А…



Восточная сказка или сон в летнюю ночь

Я сидел на песке среди пустыни. Нещадно палило южное солнце, горячий ветер обжигал кожу. Во рту давно пересохло, но я умел терпеть жажду. Я не знал ни времени, ни места в котором я оказался. Я точно знал, что я – воин-наёмник, мне около сорока лет, прекрасно владею языком того времени и места. Я был одет в короткие штаны, безрукавую куртку из бараньей шкуры и деревянные сандали. Моё вооружение состояло из длинного копья и крупного кинжала. Под курткой был панцирь из золотых монет, переплетённых золотой проволокой – одновременно защита и «кошелёк». Рядом лежал заплечный кожаный мешок – дедушка современного рюкзака. Далеко на севере таких воинов называли берсерками, на востоке – ниндзя, на юге – янычарами или мамлюками, на западе – ландскнехтами. На моей родине их звали богатырями. Сбоку послышался едва уловимый шелест. Моя рука метнулась к кинжалу. Свист стали, и, через мгновение перерубленная пополам гюрза, которой не посчастливилось проползать мимо, уже билась в последних конвульсиях. Я ободрал с неё кожу и ел сырое мясо,