сломается, что бы ни случилось. Я говорю так уверенно, потому что имею честь и счастье работать вместе с ним, то есть, сражаться почти бок о бок. «Почти» - потому что наравне с ним быть нельзя, он Командор. Я так и зову его Командором, - ему нравится. Могу добавить, что при всей своей огромной силе, он добрый, - самый добрый человек среди всех, кого я знаю. Недавно мы были в детской больнице, где дети умирают от рака. Вышел Александр Глебович из палаты, прислонился к стене и сказать ничего не может, - в глазах слёзы… А ведь ходит вплотную к смерти, да и видит её каждый день.
Олеся, я вижу, Вам трудно и одиноко. Но вы не одна. Вы же «наша», Вы с нами, а значит, и мы с Вами. И как-то верится мне, что боль и тоску Вы сумеете преодолеть, и будет светлой Ваша такая трудная сейчас жизнь. Я так уверена в этом, потому что сама пережила годы смутные и тяжкие, потому что знаю, чего это стоит, потому что мне сорок лет, и мне смешно слышать, то с возрастом проходят желания и кончаются радости. Я радуюсь, желаю, люблю, ненавижу, надеюсь и мечтаю не меньше, а больше, чем двадцать лет назад, хотя стольких трудностей и тревог, сколько на мне сейчас, не было за всю мою жизнь. Господь испытывает тех, кому много даёт…
Если хотите, Олеся, напишите мне.
Но, пожалуйста, пишите иногда и нашему Командору. Ей-богу, это огромная поддержка, - такие вот письма. Он всё поймёт правильно, честное слово. Я не вскрою больше Ваших писем, я запомню почерк и буду отдавать их, - если напишите, конечно, - прямому адресату.
И не думайте обо мне дурно, - я не из любопытства предлагаю Вам общение, а от огромной симпатии и благодарности за Ваше отношение к Александру Глебовичу.
Дай Бог Вам сил!
До свидания!»
Вообще-то, Олеська всегда была девочкой довольно сдержанной. С годами она привыкла скрывать любые свои чувства: и боль, и радость, - и переживать их глубоко в душе. Но, читая это письмо, она буквально рыдала от счастья, даже и не пытаясь сдерживаться. Она была преисполнена неземной благодарности к этой прекрасной благородной женщине и больше не чувствовала себя ни одинокой, ни лишней в этом мире.
Разве могла она тогда знать, что, спустя всего два года, проклянёт её?..
Но, увы, - Олеська не была ясновидящей и не могла предсказать своё будущее. И поэтому она прыгала по квартире, прижимая заветное письмо к сердцу, и благодарила Господа Бога и судьбу за то, что они, наконец-то, смилостивились над ней и преподнесли ей такой бесценный подарок.
Олеська написала ей ответ в тот же самый день. На двух тетрадных страницах она буквально рассыпалась в благодарностях, а также выплеснула все свои чувства, которые до сих пор пыталась скрывать даже от самой себя. Разумеется, это было глупо и наивно. Но многие ли девочки в неполные четырнадцать лет на самом деле отличаются особым умом и мудростью?..
С этим вторым письмом произошёл весьма неприятный инцидент, который слегка расстроил Олеську и немного выбил её из привычной колеи.
Она запечатала конверт и спрятала его на книжной полке, на которую обычно никто, кроме неё, никогда не заглядывал. Это был её привычный тайник, и до сих пор проколов никогда не бывало. И надо же было такому случиться, - прямо по закону подлости, - что как раз в этот день мама вдруг самолично решила вытереть на этой полке пыль и случайно его обнаружила. Причём, Олеська вошла в комнату в тот самый момент, когда мама с любопытством взяла письмо в руку, явно, намереваясь прочитать адрес и узнать, кому это пишет её дочь. Но сделать этого она так и не успела, потому что Олеська, забыв про всё, тут же подскочила к ней и выхватила письмо у неё из рук.
Мама была настолько удивлена, что даже забыла наказать её за столь безобразное поведение.
- Кому это ты пишешь? – полюбопытствовала она.
Никакой личной жизни у Олеськи никогда не было. И она даже и не подозревала о том, что имеет на неё право. Поэтому ей даже и в голову не пришло, что её переписка – это, в принципе, только её личное дело, и она вовсе даже и не обязана тотчас же докладывать о ней своей маме. Такого варианта не существовало даже в её подсознании. Мама нашла письмо; мама задала вопрос; и Олеське даже и в голову не пришло, что она может совсем не ответить на него или же ответить как-то иначе, не выдав правду. Но, в то же время, рассказать маме всё, как есть, она пока ещё была не готова…
Путаясь в словах и запинаясь, Олеська начала плести какую-то ерунду о том, что это она просто так играет: пишет письма Невзорову, но, естественно, не отправляет их, потому что не знает адреса. Её мама была в курсе того, что дочери нравится этот телеведущий, - разве же могла Олеська только помыслить о том, чтобы скрыть от неё хоть какие-то свои чувства или эмоции?.. Поэтому мама не слишком сильно удивилась. Правда, Олеськино объяснение выглядело совершенно неправдоподобным даже на её собственный взгляд, и на месте своей мамы она никогда не поверила бы в него, но в тот момент она была настолько напугана и смущена, что просто не сумела сразу придумать более реалистичную версию.
Олеське не было известно, поверила ли мама в это её невероятное объяснение, но больше допрашивать она её на этот раз не стала. И Олеська успокоилась. В принципе, на самом деле она вовсе даже и не собиралась скрывать от мамы свою переписку со Ириной Александровной, и, вне всякого сомнения, хотела со временем рассказать о ней, но только попозже. А сейчас она просто ещё не была готова хоть кому бы то ни было доверить эту свою самую сокровенную тайну.
А мама, как ни странно, очевидно, действительно поверила в это её глупейшее неправдоподобное объяснение, потому что до сих пор Олеська всегда говорила ей только правду. Но, тем не менее, поведение дочери показалось ей настолько нелепым, что, несколько дней спустя, когда к ним в гости пришли бабушка Аля и Эля, она, - случайно или же преднамеренно, - проговорилась о найденном письме.
В тот злополучный миг они все вместе вчетвером находились на кухне. Их разговор как-то невзначай зашёл о телевидении и о том, кто какие передачи смотрит. И тут мама обронила, словно между прочим:
- А нашей Олесе «600 секунд» нравятся! Она даже письма Невзорову пишет, - правда, не отправляет их!
Бабушка и Эля рассмеялись над такой нелепостью, но рассмеялись, как Олеська даже тогда, в своём совершенно растерянном после маминых слов состоянии сумела уловить, как-то по-доброму. В этом их смехе не было ничего обидного, - скорее, наоборот, доброжелательность и поддержка. Тогда как предшествующие слова мамы прозвучали не слишком доброжелательно, - она словно хотела подчеркнуть глупость и странность своей дочери. И именно это и смутило Олеську до глубины души и заставило на какое-то мгновение потерять контроль над собой.
Бабушка Аля и Эля стали рассуждать между собой о том, что Невзоров действительно очень даже интересный и привлекательный мужчина, и сказали, что Олеське всё-таки стоит отправить ему написанное письмо…
Что произошло в её голове в тот момент, - она даже и сама не могла потом толком этого объяснить. Это было просто какое-то короткое замыкание. Но мамина неосторожная фраза показалась Олеське таким жутким предательством по отношению к ней, а смешки родственниц, хоть и незлые, вонзились прямо в сердце отравленными шипами. Перед глазами как-то всё засверкало, и Олеся вдруг осознала, что в данный момент для неё важнее всего – это избежать насмешек и хоть как-то заткнуть рот своим собеседницам, чтобы они подавились от удивления и осознания того, что она вовсе не такая дура, какой случайно – или намеренно – представила её собственная мать. И она, ни секунды не раздумывая, выпалила на одном дыхании:
- А вот и нет! На самом деле я отправила ему письмо!
- Ну, теперь жди, когда придёт ответ! – рассмеялась бабушка.
- А он уже пришёл! – заявила Олеся, наслаждаясь мгновенно наступившей на кухне тишиной.
Все трое: и мама, и бабушка, и Эля, - так и застыли на месте с открытыми от изумления ртами. Но Олеська лишь на секунду ощутила радость по поводу того, что ей удалось ввести их в такой ступор. Уже в следующее мгновение она миллион раз пожалела о том, что выдала свою грандиозную тайну при посторонних.
Да, не так она собиралась рассказать обо всём своей маме! Совсем не так! К сожалению, бабушка Аля и Эля были последними людьми в этом мире, которым Олеська могла бы добровольно признаться в чём-то подобном. Между ними никогда не существовало особо доверительных отношений, да и любви она к ним давно уже не испытывала. Кроме того, она вообще не была пока ещё готова к каким бы то ни было откровенным признаниям. Но как-то так уж получилось, почти что само собой, и вернуть теперь назад так некстати вырвавшиеся слова было попросту невозможно.
После всей этой сцены Олеська просто физически ощущала мамину обиду на себя, хотя вслух об этом не было сказано ни слова. Но у неё была достаточно хорошо развита интуиция, а кроме того, она просто прекрасно знала свою маму, привыкшую за все эти годы осознавать, что у дочери нет и не может быть от неё никаких тайн. И так некстати вырвавшееся у Олеськи признание, наглядно доказывающее, что на самом деле у неё всё-таки есть свои секреты, оскорбило маму до глубины души.
Правда, потом, через несколько дней, после того, как Олеся подробно ей обо всём рассказала, мама смягчилась и всё-таки простила её. Но при этом Олеська так никогда и не избавилась от некоторого смущения, которое продолжала испытывать каждый раз, когда разговор заходил об Ирине Александровне или о самом Невзорове. Мама никогда не сказала о них ни одного плохого слова. Но что-то в её поведении, выражении лица, жестах наглядно доказывало, что она совершенно не в восторге от новых друзей своей дочери и не слишком рада тому, что Олеська с ними общается… И Олеся, прекрасно понимая всё это, всегда чувствовала какую-то собственную уязвимость… Словно мама нащупала у неё больное место и, хотя пока и не нажимала на него, но в любой момент могла бы это сделать. И Олеська смертельно боялась этого…
Хотя, если уж судить объективно, то в данном конкретном случае её мама была как раз не права. Привыкнув с самого раннего детства быть в курсе всех событий, происходящих с её дочерью, она так и не сумела уловить тот момент, когда та из девочки превратилась в девушку. Олеся повзрослела; у неё появились новые впечатления, чувства, эмоции, которые зачастую были слишком личного характера, чтобы с кем-либо ими делиться, - даже если речь шла о любимой маме. Любой человек рано или поздно проходит через это. И подростку, носящему в своём сердце немало тайн, делающих его особенно уязвимым в глазах окружающих, не так-то просто признаться в них даже самому близкому человеку. Так и Олеська, к сожалению, с течением времени стала осознавать, что навязчивое мамино внимание начинает понемногу раздражать её, а не радовать, как раньше.
Но мама, хоть и руководствуясь, возможно, лучшими побуждениями, иногда слишком уж беспардонно вмешивалась в её личную жизнь. Её требования всегда были чересчур категоричными, взгляды на жизнь зачастую слишком сильно отличались от тех, которые проповедовала сама Олеська, и у неё уже тогда, в том возрасте, появилось ощущение, словно она задыхается под тем
