Джамайка
Рассказ
Славное море, священный Байкал.
Славный корабль, омулёвая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал, –
Молодцу плыть недалечко.
/Сл. Д. Давыдова./
/ Муз. Ю. Арнольда.
Может, кто и знает, что в этой застольной песне, баргузин – это ветер. Мало кто догадывается, в какие часы, и в каком направлении он дует?
Витька Толстиков – парень с нашей улицы Энгельса в посёлке Усть-Баргузин. И Витька, и я, и все жители нашего посёлка знают: баргузин – это ветер, мы его называем «верховий», и дует он с Баргузинской долины с верховья реки Баргузин, от её истока. Верховик начинает дуть с четырех часов утра с нарастающей силой и к шести утра стихает. За эти два часа ветер сбивает байкальскую волну, которая все остальное время катит свою могучую воду прямо в Лопатки (место впадения реки в Байкал или устье).
Предки наши ждали этого ветра, чтобы выйти в Байкал на парусе, а не на веслах, добраться до сетей или отправиться в плавание.
Поэтому посёлок Усть-Баргузин. И узник бежал с Читинского острога. И чтобы его не догнала стража, он угадал или знал про баргузинский ветер, это ему помогло оторваться от погони.
Витька Толстиков десятый год капитанит. После восьмого класса Витька один поехал в город Красноярск, поступил учиться в Красноярское речное училище, окончил его, проработал где-то на севере реки Енисей и уже с беременной женой Валей приехал домой опытным рулевым мотористом.
Корень Толстиковых у нас в Усть-Баргузине многочислен. Братьев и сестер не пересчитать. Взялись они всей родней и с Троицы по Покров выстроили Витьке дом. Места у нас много; леса тоже, и место нашлось на нашей улице Энгельса Ф.
Витька – капитан самоходной плоскодонной баржи СБ-8. Наш Госпар – порт приписки город Иркутск – порт "Байкал". Витькина баржа ходит по реке Баргузин только вверх, где раскинулись на протяжении трёхсот километров населённые пункты: Адамово, Зорина, Баргузин /Райцентр/, и множество других мелких деревень. Баржа самоходная, пятьдесят тонн водоизмещения, да и навигация у нас по реке с 9-го мая по 7-е ноября, – остальное время речку сковывает лёд. Байкал ещё катит свои осенние трехметровые волны, но они разбиваются в лопатках реки, сам же Байкал закуется во льды на Крещение, к 19-му января.
Витька – крепкий, высокий и красивый парень. Он носит капитанскую фуражку с плетёной золотой кокардой, черный китель с золотыми на руках шевронами, пуговицы блестят, есть петли под погоны, но Виктор говорит, что на барже это лишнее. Вся его форма только добавляет Витьке красоты. Волнистый чуб из-под фуражки, умные глаза, и чуть бритые бакенбарды, строгие скулы – всё напоминает мне героя-подводника из фильма «Командир счастливой «Щуки».
В навигации работы много: надо успеть завезти все по деревням. Обратно с деревень вывезти скот на Усть-Баргузинский мясокомбинат, что стоит на берегу реки. День-два на зачистку трюмов, и – снова в рейс. На мостике в рубке Виктор строг, он смотрит вдаль, отыскивая очередную вешку фарватера или бакен в ночи; работа ответственная, опасная, но любимая для Виктора. Команда его вместе с ним – три человека: матрос первого класса Фезулин Макар, Витькин одноклассник, шкипер Бадмаев Церен Аргалович, бурят, пенсионер с опытом еще с войны – дружная команда.
- Зорина, приготовиться подать швартовы справа!
Много чего в Зорина надо выгрузить на склад, запасы сделать на зиму. А пока грузчики выгружают, Аргалович ведет бухгалтерию. Они с Макаром посмотрят двигатель, масло дольют, насосом воду из отсеков качнут, да и ужин пора готовить.
[justify]Река Баргузин с пологими, покрытыми лесами берегами. Кое-где встречаются поросшие травой тихие затоны. Иногда Витька прячет свою баржу в тихий и глубокий затон. Это бывает, когда баржа СП-8 встречается поутру с ветром верховиком, который начинает так сильно дуть, что груженая баржа, поднимаясь вверх по течению, совсем замедляет ход. Вот тогда Виктор и заводит её в глубокий затон, чтобы переждать ветер. Зачем напрасно жечь солярку? Чем выше вверх по реке, тем быстрее ее течение. За Зорина река показывает свой скрытый характер. Вот уже видно, как вода помутнела, там и тут в округе появляются водяные воронки-омуты от быстрого течения. Чаще плавится рыба: ленок, хариус, а в последние годы – сазан. Большие стаи уток, гусей и журавлей взмахивают крыльями при приближении Витькиной самоходной баржи. Капитан знает: держит в памяти все уловки реки и ветра, экипаж спокоен и на своих местах. Когда они собираются вместе, они шутят без обид друг над другом.– Витька – парень шустрый, – говорит шкипер Бадмаев. Говорит он это сквозь улыбку, чтобы слышали и Витька, и Фабузин: – Десять лет ходит по этой реке и ребятишек десять! Когда успевает, не пойму? А секрет простой, – продолжает он, – приходит Виктор с рейса и дает последнюю команду: всем спать!
Смеется сам, смеется Фабузин, смеется Витька – все знают, что скажет Бадмаев.
– Ну вот, а сосед его и говорит: все! Я спрашиваю, что все? А он мне: видишь, команда прозвучала: всем спать! Ставни днем закрыли – это значит все: у Витьки-капитана одиннадцатый будет, а я угнаться не могу, так и ни одного…
Смеются ребята.
Продолжительность рейса всего-то неделя. Но в этот раз рейс оказался наполовину короче. Пришли в Баргузин, районный центр, разгрузились, все по графику, подготовили трюмы под загрузку скота. Ждали день, ждали два, а скот не гонят. На дальних пастбищах скот. Ждать минимум неделю.
Виктор связался с портом по рации, начальство дало приказ возвращаться в Госпар порожняком.
– Ну и хорошо, – сказал Бадмаев, – рыбу половим, утку постреляем.
– Нет, – сказал капитан, – день отдыха и по-новому в рейс.
Много еще завезти груза надо, как предупредило начальство. Через двое суток, уже, когда было, темно и фонари горели на бакенах, отмечая фарватер, Витькина баржа СП-8 причалила левым бортом к пирсу, увешанному автомобильными покрышками. Бадмаева оставили ночевать на барже: старик был одинок и никуда не спешил. Завтра снова загрузка, и в путь опять по реке. Уже зажглись уличные фонари, черное небо было затянуто тучами, не было видно даже звездочек. Виктор и матрос, одноклассник Фабузин, пошли по домам. Они прошли центральную улицу Ленина, друг и напарник Фабузин попрощался и свернул на улицу Кирова, а Виктор – на Энгельса Ф. Их пути разошлись в разные стороны.
Идти недалеко от угла улицы до дома. Кое-где горели еще невыбитые пацанами из рогаток фонари на электрических столбах. Но странно – дом Виктора был залит светом. Подходя к дому, Виктор замедлил свой шаг. Он размышлял: время одиннадцать вечера, ставни не закрыты, свет во всех комнатах, музыка странная и этот странный её припев – Джамайка... Конечно, не ожидают хозяина, три дня еще мне в рейсе быть. Витька прильнул к своему палисаднику и стал вглядываться, что же там происходит? Ничего невозможно увидеть ни за оградой, ни в доме, только эта «Джамайка» доносилась из дома.
Он перелез через палисадник, снял капитанскую фуражку и, как разведчик, одним глазом прильнул к нижнему окошку. Боже!!! Что он увидел – не забыть ему никогда! Его жена Валя сидела в зале за столом, который ломился от закусок, ее обнимал молодой, в галстуке, мужчина. Он обнимал Валю за плечи, что-то шептал на ушко, и Валя была этому рада. Она сама иногда склонялась к красавцу и ласково целовала его в щеку. Детей не было видно. «В баню к матери моей увела», – подумал Виктор. А на столе шампанское, водка и даже его любимые рыжики, что старшие дети собирали отцу по просекам, пока он в рейсе.
Виктор отвернулся от окна, тихо сполз, поранив спину. Сел возле завалинки у окна на траву, уронив между колен капитанскую фуражку. Мозг его сверлило тупым сверлом: «Вот оно что, когда я в рейсе!!! Наверное, это давно продолжается, никого не боятся, и эта музыка «Джамайка».
Он вцепился руками в траву, что росла возле завалинки, и начал мычать от обиды, полного крушения его внутреннего корабля. Он даже спросил кого-то внутри себя: «А мои ли это дети?» Внутренний огонь бушевал в его отсеках, в самом сердце. «В летней кухне ружье-двустволка «Тулка», патроны там же в кладовке. Справа пули,
