мой стал другой: некогда улыбчивый, перестал смеяться; изменилось выражение лица, и стал похож на молодого старика. Может, это внутренний запрет на радость? Не знаю, но причина была мне понятна: у него всё выжглось внутри, в один день он похоронил сразу двух любимых братьев.
Жили среди нас, стойких и мужественных, умирающих в блокадном Ленинграде, люди особые, у которых жизнь продолжалась отличная: она не военная, не голодная, она у них сытая и довольная. После окончания войны у брата-снабженца продолжилась беззаботная жизнь: получил статус блокадника и пользовался всеми предусмотренными льготами от города и государства. Получил всё, что полагалось, и награды на грудь тоже.
Мой муж скрыл правду о своём пресыщенном брате, никому не открыл истинную правду, стыдясь запачканной страницы нашей общей родословной. Это была страшная наша семейная тайна и великая трагедия.
Два брата жили в Ленинграде, но этот блокадный декабрьский день развёл их по разные стороны. Они были уже не родные. Вот какая жестокая и опустошительная война: родную кровь делает чужой и несовместимой. Посмотрите, как она перекраивает саму ткань родства.
Узнали позже, что у среднего брата фамилия давно другая – Овчаров Сергей(об этом в следующий раз). Да, он не наш.
Рана, нанесённая в блокаду, не заживала, кровоточила в тишине семейных вечеров. Мой муж (младший из братьев) избегал встреч с родным по крови и благополучным братом, в семье никогда не вспоминал о нём, как будто это был давно уже не живой человек.
«И это пройдёт», - сказал когда-то царь Соломон. Сколько уж лет прошло, но есть вещи, которые остаются с человеком, пока он жив. Он может простить, но забыть не получается. Или не дают.
Победный май, а бабушка мне рассказывает про блокадный декабрь.
Слушаю хрупкую женщину с милыми чертами добродушного лица и хочется мне её обнять:
- Можно, я Вас обниму? Я хочу Вас обнять. Пожалуйста.
А лицо Марии Васильевны было невозмутимо спокойное, с достоинством, и тело такое крохотное и пожилое, но я осознала через объятие всю мощь ленинградского духа, несгибаемую волю к жизни, которая не позволила врагу сломить город. Скажу вам, моё желание обнять её было не просто порывом сочувствия, а потребностью прикоснуться к этой силе, разделить её бремя, хоть на мгновение.
Я прочувствовала, как сквозь годы, сквозь боль и потери, течёт в этой женщине неиссякаемый источник жизни.
Я обнимаю маленькую старенькую бабушку и у меня по щекам струйкой потекли солёные слёзы, а как назло, в руках не оказалось платка их осушить. Да и ладно.
- Желаю Вам здоровья, живите долго на радость всем нам. Живите. Пожалуйста, живите, Мария Васильевна.
Прижимаю её к себе и нечаянно всхлипываю, как ребёнок. Не могу справиться с нахлынувшими эмоциями, простите.
«Разрешите мне историю Вашу рассказать людям когда-нибудь». Она молчала. Я поняла, что это был знак согласия.
Она доверила мне свою историю, свою правду. Это не просто история одного человека, одной семьи, это часть истории целого поколения. История о том, как война безжалостно ломает, но не может уничтожить человеческий дух. Рассказ блокадницы Марии Васильевны, прозвучавший сквозь десятилетия, был не просто воспоминаем, а уроком жизни, который она несла в себе. В рассказе не было упрёка, а только констатация факта, горькая правда о том, как война искажает не только судьбы, но и прочные родственные узы.
И вот, спустя годы, я делюсь ею с вами, дорогой читатель. Потому что такие истории не должны быть забыты. Пусть эта история станет тихим, но вечным памятником всем, кто прошёл через блокаду, кто выжил и кто не дожил, оставив неизгладимый след в сердцах многих-многих людей.
Поздравляю Вас, уважаемый читатель, с ПРАЗДНИКОМ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ!
P.S.
Говорят в народе, что такие случаи были не единичными в истории блокадного Ленинграда, к сожалению.
