Сегодня, одновременно выставляю два поединка в этой группе. Кто зашёл на этот поединок, зайдите сразу на 2-й и проголосуйте за оба поединка.
Тема: Любовь нечаянно нагрянет.
Что-нибудь любовное, романтическое. Можно эротику, но не порнографию.
Рассказы можно и старые.
Объём:
Верхний предел – 20000 знаков с пробелами
Нижний предел – 5000 знаков без пробела
Оценивать поединки может любой автор Фабулы, независимо писатель он или поэт. То есть любой автор Фабулы, независимо от того, участвует он в конкурсах или нет, может проголосовать за понравившийся рассказ. И его мнение будет учтено.
Не имеют право голосовать:
1) Гости
2) Анонимы
3) Клоны
Оценивать рассказы следует, примерно, по таким критериям.
Содержание: соответствие, сюжет, интрига, концовка. Не обращая внимания на буквы, словно вы смотрите фильм.
Повествование: стиль, герои, эмоции. То есть, то, что зависит от автора.
Каждый голосующий имеет права каждому автору поставить 0, 1 или 2 балла, по принципу:
0 баллов – рассказ не очень;
1 балл – нормальный рассказ;
2 балла – рассказ хороший.
То есть, все возможные оценки: 2:2, 2:1, 1:2, 2:0, 0:2 1:1, 1:0, 0:1, 0:0.
Не забудьте указать в пользу какого рассказа.
За победу в поединке даётся 2 очка, за ничью – 1 очко, за проигрыш – 0 очков.
ГОЛОСОВАТЬ В СВОИХ ПОЕДИНКАХ, КОММЕНТИРОВАТЬ СВОИ ПОЕДИНКИ ДО ОБЪЯВЛЕНИЯ РЕЗУЛЬТАТА – НЕЛЬЗЯ!!!
ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ЭТО УСЛОВИЕ!!!
Итак, в этом поединке встречаются рассказы «Ешь, Милочка! Ешь!» и «Замуж за пациента».
Ешь, Милочка! Ешь!
Услышав однажды о гадалке-знахарке, я отправилась в незнакомое село, чтоб помочь бабуле, но знахарка сказала, что излечить её нельзя. Уходя, спросила:
«А я сама и дальше буду жить так беспросветно?»
Старая гадалка окинула взглядом из-под кустистых бровей и ответила:
«Ты появилась на свет, чтоб дарить любовь. Теперь это – твой долг!».
От изумления забыла попрощаться и всю дорогу домой в автобусе давилась слезами обиды и злости.
Какая любовь?! Мне б хоть раз показали, как она выглядит! За двадцать два года не встречала ни разу! Не видела ни родительской любви, никакой-то другой. А чувство стыда и боли, которое возникло при появлении Казака, никак любовью не назовешь! Какая, к чёрту, любовь? Где она? Даже старый пёс, пока не издох, всё норовил укусить, хоть столько лет кормила его.
В 1951 году после смерти родителей, угоревших в бане, меня, четырёхлетнюю, отдали единственной родственнице, оставшейся в живых после войны. Но лучше бы отправили в детдом! Сколько себя помню, худая бабулька в толстых очках, работающая по вечерам уборщицей в школе, весь день гоняла меня, как сидорову козу. Я помогала по дому, в хлеву, во дворе, огороде. Не получала тычков и подзатыльников только в том случае, если выполняла всё, что было велено. На мои пятёрки в дневнике внимания не обращала. Говорила, что учиться надо хозяйство вести, жратву готовить – вот это для девки главное. Никогда не хвалила.
Одна была отрада – почитать немного библиотечную книжку перед сном, обманув бабулю, что задали в школе.
Когда мне исполнилось двенадцать, она ослепла. Все дела легли на мои плечи. В школу не ходила. Топила печь, носила воду, ходила в магазин, готовила еду, ворочала чугуны с варевом для поросенка, стирала, мыла, доила козу, кормила кроликов и кур. В кровать падала без сил, засыпала мгновенно. Баба Фёкла в основном лежала, но строгости не растеряла, стала ещё придирчивей.
Была она нелюдимой, ни к кому не ходила. Два месяца на улице никто не знал о нашей беде.
Когда узнала о слепоте бабули соседка Зина, они с мужем взяли часть работы по хозяйству на себя. Тётя Зина укорила бабулю, что не пускала внучку на уроки. Только благодаря соседке я закончила школу- семилетку и устроилась на картонажную фабрику. Сначала брать не хотели из-за возраста, но, когда узнали, что я – сирота, проживающая со слепой родственницей, приняли в столовую помощником повара. К тому времени у нас перевелась вся скотина, на корма денег не было. Жили бедно на две небольшие пенсии: инвалидскую и сиротскую.
Помню, вошла в столовку худая, нескладная. Работницы, все как на подбор, пышнотелые, взглянули, охнули. Одна прошептала: «Господи! Ходячий Освенцим!», а другая громко объявила: «Не журысь. дивчина! Откормим!»
Откармливали всем коллективом. «Ешь, Милка! Ешь досыта»! – часто говорили они, а я умирала от стеснения и стыда, и кусок застревал в горле. Но через год стала походить на человека. Потом заведующая велела поступать учиться на повара в ПТУ: «Там кормят бесплатно, спецодежду дают, и профессия будет!» Не смотря на ругань бабки пошла подавать документы. Закончила на отлично, поступила в столовую лесокомбината. И там в большом светлом обеденном зале увидела мужчину, которого мгновенно назвала про себя Казаком.
Высокий, стройный, спина прямая, чёрный чуб надо лбом вьется, брови с изломом, глаза тёмные. Он был удивительно похож на героя из фильма «Тихий дон». Я на раздаче стояла. Взглянул на меня внимательно, остро, словно насквозь прошил. В груди что-то ухнуло, ноги подкосились, уши словно ватой заложило. Он что-то говорил басом, я не могла разобрать. Слышен был только гул в голове. Он подождал, потом зычным голосом крикнул: «Эй! Работники ножа и поварёшки! Есть кто постарше, а то ваша дивчина ни в зуб ногой!»
Я бросилась прочь, забилась в угол в комнате-хлеборезке. Как же меня колотило! Еле в себя пришла. С того случая при виде входящего в столовую Казака, еле унимала бешено бьющееся сердце, глаз не поднимала, но, когда он садился за стол обедать, украдкой бросала жадные взгляды.
Он снился ночами. Образ преследовал, не отпускал ни на час. Однажды в обедненный перерыв не пришёл. Я заволновалась. Появился, когда никого не было, и почти всё было съедено. Обслуживать пришлось мне. Я сказала, что остались две котлеты и перловка.
– Давайте, что есть, – тускло выговорил он. Пока обслуживала, снова заговорил:
– Девушка! Вы меня помните? Я недавно обидел вас. Никак суп не могли налить, я подумал – практикантка – неумеха, а вчера в цехе рассказали, что вы – настоящий повар и вкусно готовите. Вашу фотографию ребята на комсомольском стенде видели. Вы уж простите меня!
Я не верила своим ушам: красавец Казак говорил со мной и просил прощения. Еле уняв сильно бьющееся сердце, с трудом смогла проговорить в ответ:
- Да, я училась на повара, а дома начала готовить с семи лет.
– Как с семи? – удивился Казак.
– Я живу с бабушкой. Помогать кроме меня некому, и уже десять лет она – слепая. Полностью зависит от меня.
– Как слепая?
– Сначала очки помогали, а потом нет.
– Девушка…, – проговорил медленно. – А ваши родители? Умерли?
– Давно.
– Сочувствую.
Я растерянно кивнула, он направился с подносом к кассе.
Идя домой, не могла поверить тому, что говорила с ним, и сама того не желая, выложила всё о себе. Согретая тёплым взглядом и добрыми словами, не чувствовала холода порывистого ветра и капель дождя. На второй день, набравшись смелости, спросила сотрудницу Валю, знает ли рабочего, похожего на казака из фильма «Тихий дон», только не такого горбоносого и сурового, как актёр. Услышала в ответ, что зовут Степаном, работает мастером в кроватном цехе, женат и растит двоих детей.
Я онемела тогда, а потом с горечью думала:
«А что ты хотела? Чтоб мужик до тридцати лет не женился, и ждал «распринцессу» такую: нищету сиротскую со слепой бабкой в довесок?»
Показали мне и жену Степана, бухгалтершу. Видная, ладная, всё при ней, глаза голубые на выкате, причёска с начесом. Я, конечно, тоже не уродина, волосы светлые, пушистые, глаза серо-синие, ресницы, брови тёмные, только нос вздернутый и, как сказал однажды в подпитии муж соседки, подержаться особо не за что. Увидела вскоре и детей Казака, когда они гуляли все вместе в парке. Светловолосая маленькая девочка и тёмненький, в папу, мальчик…
Дома моя подушка не высыхала от слез. Я почти перестала есть, начала худеть. Не сразу и поняла, что полюбила Степана. Да откуда было знать, что бывает и такая любовь, совершенно не похожая на книжную. Сильное, жестокое, безжалостное чувство, которое резко поменяло всё: лишило света и свежего воздуха, опустило душу в чёрный колодец горя и оставило только стыд и не проходящую боль в груди. Каждый день твердила себе, что Степан – чужой муж, что нельзя думать о нём, но все усилия были напрасными.
А гадалка говорила мне о любви! Да если она такая – эта любовь, так к чёртовой бабушке её, в самую страшную адскую преисподнюю! Не нужна мне такая любовь!
Но в голове снова звучали слова: «Простите… Сочувствую...»
Прошло три дня после поездки к гадалке, и вот такую некрасивую, похудевшую, с синяками под глазами встречает меня красавец-Степан после работы. Здоровается, что-то говорит. Я молчу, не поднимая глаз.
– Девушка, вы слышите меня? – тёплая жёсткая ладонь касается запястья. – Вы заболели? Почему не идете в больницу?
– Я не больна.
– Не уверен. Если бы увидели себя со стороны. У вас ещё что-то случилось? Я помню о родителях и вашей бабушке. Может, нужна помощь? В хозяйстве помочь? Дрова заготовить. Вы, смотрю, сами о помощи не попросите.
При словах о дровах, вздрагиваю, ведь это больная тема для нас с бабулей. С дровами помогал муж соседки, но недавно дядя Коля повредил на станке руку. Но представить, чтобы нам помогал Степан – это выше моих сил. Не успеваю отказаться, он строго спрашивает:
- Дрова на зиму есть?
– Нет.
– Выписала горбыль, отходы? – переходит на «ты».
– Да. В субботу привезут.
– Хорошо. Придём с братом, наведём порядок. Скажи адрес и как тебя зовут.
Я, смущаясь, называю адрес, потом – имя. Он смеётся:
– И здесь Мила! Надо же! Ладно, до встречи в субботу.
Осветив улыбкой на прощание, уходит. Я стою ошарашенная, и поверить не могу в услышанное.
Зато дома кидаюсь на еду с такой жадностью, словно год голодала. Два вечера до глубокой ночи мою окна, весь дом и тщательно прибираю во дворе.
Степан с младшим братом, похожие как близнецы, справляются с работой так быстро, что едва успеваю сварить борщ, сделать салат, испечь расстегаи. Едят с аппетитом, хвалят, Степан подмигивает брату:
- Богдан! Обрати внимание на хозяйку. Когда-нибудь ел такие вкусные пироги?
– Не, а... – басит Богдан и улыбается. У меня неприятно сжимается в животе.
Потом предлагаю деньги за работу, мужики смеются, Степан смотрит на блюдо:
- Собери остаток расстегаев, будет в благодарность. Придумала тоже – платить за работу. Это не работа, а разминка. Вот крышу хлева надо перекрыть, крыльцо и забор поправить – вот это будет работа. Да, Богдан? Поможем девушке?
Я сижу пораженная услышанным и не могу вымолвить ни слова.
Потом дни начинают мелькать радостными событиями, как яркие стёклышки в трубке калейдоскопа. В профкоме выписывают материальную помощь, выделяют доски для ремонта крыши. Мужики приходят с подмогой и за два дня наводят полный порядок. В качестве платы договариваются со мной, что куплю двум помощникам по бутылке белой, а Степану с братом испеку по рыбнику, чтоб угостить родных.
В конце второго дня сытые работники с трудом поднимаются из-за стола. Богдан ведёт меня в закуток за печку и, волнуясь, басит:
- Ты будешь ходить со мной? Девушкой мне
