Сколько помню, дед все время боролся с экземой. Сидя на своем стуле, доставал из буфета длинные ножницы с загнутыми концами, один из которых был отломан, и методично состригал с ладоней высохшую кожу. Ему, как фронтовику, иногда выделяли путевки в санаторий. Он ездил, лечился. Помогало мало. Проходило время, кожа снова мокла, пузырилась, отслаивалась, и дед брался за свои ножницы.
Летом я приехал в гости. С женой на машине отца. И дед сразу заявил:— Завтра поедем за голубой глиной, — в ответ бабушка покачала головой, но ничего не сказала. Дед, прошедший войну шофёром, теперь садился за руль лишь для того, чтобы съездить на покос и вывезти навоз на колхозные зады. На большую дорогу не выезжал — опасался. Его «Жигулям» стукнуло без малого двадцать пять лет, ходовая побрякивала, аккумулятор регулярно разряжался, поэтому решили ехать на отцовской машине, которая была свежее моделью и возрастом. В деревне говорили, что в соседнем поселке, где в карьере добывали мрамор, попутно нашли месторождение голубой глины, обладающей целебными свойствами.
Утром дед собирался долго: начисто побрился, надушился одеколоном «Саша», причесал седые волосы, надел любимый коричневый пиджак. Взяв щетку, бабушка долго и тщательно смахивала с его спины пыль и кошачью шерсть. Во дворе он вручил мне темное металлическое ведро с изогнутым днищем:
— Поставь в багажник. Под глину. Сам уселся на пассажирское сиденье. Жена — на заднее. Бабушка вышла за ворота проводить нас. Мотор работал на холостых, я хотел было сесть за руль, но она взяла меня за руку и сунула несколько купюр:
— Возьми. На бензин. — Отказываться было бесполезно. Я убрал деньги в бумажник.
Маршрут мне хорошо знаком — в детстве я часто бывал в тех местах на мотоцикле. Полевая дорога летом была вполне сносной. Зимой зачастую отсутствовала — межрайонье: чистить некому.
Сразу за деревней потянулись колхозные поля. Стояло начало августа. Лето выдалось жарким, выгон выгорел, стал похож на пожухлую осеннюю стерню. Дед глядел на куцые стебли ржи, тощий низкорослый подсолнечник, качал головой и сокрушался:
— Не будет нынче урожая. Не-ет…
Я открыл окно и выставил ладонь под встречный ветер. Горячий воздух трепыхался в пальцах. Направляя его в лицо, я ощущал сухой запах земли, травы и детства. Проселочная дорога была хорошо накатана, с толстой пыльной подушкой. В зеркале заднего вида вздымалось серое пылевое полотнище. По низинам попадались засохшие комья колеи, которые я проскакивал, не снижая скорости. Первый раз дед промолчал, во второй — тихо кашлянул:
— В колее аккуратней будь. Не спеши. Со мной была история. Как-то на фронте, еще до того, как я попал на «Студебеккер», возил на полуторке разное. Обычно вдвоем, со старшим, но тут отправили одного: «Езжай, срочно». А мне лет-то восемнадцать… Только исполнилось, и забрали. Водителей не хватало. Я курсы трактористов окончил — значит водитель. Какой у меня опыт? Никакого. Возвращаюсь пустой. Тороплюсь. Надо засветло успеть — ночью дороги не сыщешь. Вижу: за мной грузовик, я газу добавляю, он не отстает. Мотор ревет, лес в стену сливается — скорость приличная. Выскочил на лесную поляну, а там колея засохшая. Меня тряхнуло, подкинуло и поперек дороги поставило. А за дорогой — сырое место. Я газую и чувствую, всё — сел. Забуксовал. Грузовик, что за мной маячил, подъехал. Остановился. Из него выбегает водитель — тётка. Матерится — на чем свет стоит. Ты, говорит, не шофер, а барахло.
Я стою, глазами хлопаю. Ей все равно меня не объехать. Пришлось тросом цеплять. Помурыжились мы с ней, вытащили. Темно уже, не видно ни черта. Она мне указывает:
— Я вперед пойду, ты за мной держись. Не дрейфь, я дорогу знаю.
Доехали, в общем. Помпотех пришел, спрашивает, что и как. Она ему:
— Молодец, — и в меня пальцем тычет. — Упрямый, а ездить… Ездить научится.
Такая вот была. Ее «Грозой» звали. Настоящего имени не помню.
— В вашем полку воевала?
Дед отвернулся. Глядел в окно и молчал. Я подумал, может не расслышал, но он продолжил ни с того, ни с сего:
— Такой же день был. Солнечный. Лето. Мы колонной шли. «Катюши», полковой тягач — танк немецкий без башни, остальные. Вижу: пара Ильюшиных из-за леса вывалилась. Идут к нам. Вираж заложили — на боевой заходят. Я к тому времени обкатался и знал, что к чему: кабину открываю и дёру в лес. Они отбомбились, потом поняли, что свои. Снова прошлись. Низко, на бреющем, прям над головой. Крыльями покачали: «Извините, мол, ребята, ошиблись» и ушли. А у нас — одна машина горит, и Гроза на руль голову бросила, вроде, как спит. Осколок малюсенький. Наповал. Она от своих никогда не бегала... Такой же день был. Тёплый.
Мы ехали молча, только ветер свистел в окно. Как это? Погибнуть в погожий солнечный день? Под колесами зашумела щебенка, началась настоящая грунтовая дорога. Я не заметил, как мы въехали в поселок. Дед смотрел по сторонам, долго вглядывался вдаль, потом прервал ход моих мыслей:
— Что-то здесь никакой голубой глины не видать.
Я подхватил:
— Поедем к карьеру, посмотрим?
— Нет. Давай налево. Там магазин будет. К нему.
Дед ушел в магазин. Мы с женой вышли из машины подышать. Осмотрели окрестности. Поселок большой, рабочий. Дома добротные — не чета деревенским. Дед вернулся с пакетом. В нем — пара бутылок водки:
— Поехали.
— Куда?
— Домой.
— Понял.
Он убрал пакет в багажник. Аккуратно, без шума закрыл его и молча сел в машину.
Мне очень хотелось подмигнуть жене, глаза которой я видел в зеркале, но она опередила — улыбнулась, а мне пришлось сдержаться. Я не хотел, чтобы дед заметил и обиделся.
Казалось, что на обратном пути его настроение изменится, но он продолжал охать, глядя на жидкую зелень колхозных полей, молчал и костерил нерадивых колхозников, не желающих пахать на земле, как надо. Мой взгляд задерживался на его гладких, худых, словно ошкуренных болезнью пальцах, которые он регулярно потирал.
После обеда я вышел во двор и, сидя на лавке, смотрел, как из банной трубы струится легкий дым. Бабушка подсела рядом:
— Он сколько взял? Одну?
— Две.
— Ай-яй-яй, — она вздохнула, — ведро-то где? В багажнике?
— Нет. Я достал, поставил в чулан.
— Молодец. Денег на бензин хватило?
— Да. Что сказал-то?
Бабушка махнула рукой:
— Говорит: ничего ты не понимаешь — Златоустовской водки не в каждом магазине найдёшь. А мазь, — она снова вздохнула, — не купил. Надо было тебе сказать… Ладно, пойду в баню, приберусь, пока не жарко.
Бабушка зашла в дом и скоро вышла. Я видел, как она, сутулясь, топталась у входа в баню с тем самым пустым ведром с изогнутым днищем.
