В монастыре
Многое в голове Остина находило свои места и постепенно начала складываться общая картина: они с Дэвидом попадают, как им кажется, совершенно случайно в другой мир благодаря старинному фолианту, неизвестно как оказавшемуся в не таком уж старом доме, на чердаке. Путешествуя, друзья оказываются вовлечёнными в сражение – отсюда начинается сама история.
Попал бы на место Остина Дэвид, если бы дали в руки ему ружьё? Тогда, возможно, «избранным» был бы Дэвид или всё предопределено заранее? Рана, не заживавшая более полутора лет, затянулась, когда Остин решил вновь предпринять попытку поиска Анны, чтоб предотвратить её гибель, а заодно, если возможно, вернуться домой. «Дэвид не знает о моей судьбе», – эта мысль промелькнула, и дружба с ним показалась Остину далёкой, словно из другой жизни.
Тайны следовали одна за другой: великан – друг племени; само племя, пришедшее неизвестно откуда и отвоевавшее себе место в горной местности и, воюющее поныне с бывшими хозяевами этих мест; тайна охотника, друга Седа, долгое время не дававшая покоя; доктор, живущий в племени со своей тайной. Неразговорчивые соплеменники – была ли у них тайна? Вспомнились даже лица, плоские в профиль, чего Остин не замечал в других людях этого мира. Вспомнилась ведьма, прогнавшая его прочь, от этого он шёл без еды, и есть не хотелось. Детали, мелочи, стали обретать свой смысл. «Ведь не сказка это, – думал юноша, – боль, смерть, ужас, о котором раньше рассказать-то было некому». Даже сиротство своё Остин сейчас не рассматривал как трагедию – слишком много пережито за всё это время. Он продолжал ещё свои размышления, как кто-то потряс его за плечо. Слуге показалось, что гость уснул, спит с открытыми глазами.
– Да, я готов, – юноша почти подскочил со стула, – иду.
Во дворе сидел возница, управляющий повозкой. Лошадь серо-голубой масти косилась на Остина, будто предупреждала новичка о своём буйном нраве, но возница не поддержал её стремлений и поцокал губами. Той этого показалось мало, и попытка дёрнуться была предотвращена кнутом, но, видно, не сильно, так что борьба с её характером ещё продолжилась в пути.
– У неё всё так, – добродушно сказал возница, мужчина лет сорока на вид, – хозяин баловал, так теперь без него не хочет возить никого, такая вот цаца. Все они, любимые, так ведут, хоть жену мою возьми, – далее следовал рассказ о строптивой жене, которая, – лягать не лягает, а всё ж, как эта кобылка, глазом косит, если я что поперёк говорить стану, – и возница добродушно смеялся своему сравнению.
Дальше дорога шла в гору. Лошадь и не чувствовала подъёма, словно сила не иссякала в ней. Однако временами поглядывала на юношу и с силой дёргала, когда считала – «пора». Во время очередной выходки толчок был такой силы, что Остин, сметая всё на пути, приземлился на пол повозки и прикусил при падении язык. Это ему смешным не показалось, а возница, так же поцокав языком, добродушно пожурил:
– Ну-ну, девочка, парнишка свой, хозяйский, не гневись, – а к Остину обернулся и, присвистнув, заметил, – а ты держись, милый, покрепче: дальше, если у неё получилось, будет только хуже. Что с неё взять? Баловница! Скоро уж, терпи, приедем.
Возница не соврал – лошадь почувствовала вкус победы, разошлась не на шутку: она его и так и эдак подбрасывала. Лёгкий, он будто порхал над повозкой, но поручни из рук не выпускал. Возница цокал, юноша летал. Лошадь, неутомимая в ходьбе, тихо сходила с ума от неудач, но линию свою гнула, и под конец ударила копытом повозку. На этот раз возница не удержался и вылетел с козел, успев напоследок стегнуть кнутом воздух. Его туша со всего маха навалилась на юношу, тот выдохнул из себя весь воздух с жалобным «охом». Лошадь чуть не танцевала от счастья, но зато, когда возница вернулся на козлы, приняла невинный вид, выровняла ход, и больше до конца пути не показывала норов. Возница знал её характер и не сердился, лишь цокал, да делал вид, что ударит, но не ударил ни разу, только касался кнутом спины. Лошадь это за обиду себе не считала и делала всё по своему плану. Сейчас, видно, план был выполнен, и она превратилась в добропорядочную лошадку, которая делает всё, что прикажут. Остин, не зная всех её затей, держал хватку, не выпуская из рук поручней повозки. Так и доехали.
Здание было небольшим, чем-то напоминало церковь, только маленькую, за ней строения такие же небольшие, но в ширину больше. Никого видно не было, лишь окрик возницы заставил выйти к ним навстречу двух монахов – так их определил для себя Остин. Одного он узнал сразу, вчера тот участвовал в собрании, другой был высокий, седой, борода и усы закрывали всю видимую часть лица, брови были солидарны со всей концепцией конспирации – дополняла картину шапка из меха с длинным ворсом.
– Доехали, – сказал первый, – хорошо, ждём-ждём.
Остину стали помогать спуститься с повозки. Лошадь косила на него глаз так, что сразу возникло сомнение в целесообразности расставания с поручнями повозки. Пока монахи расцепляли пальцы прибывшего гостя, а лошадь косилась, но стояла смирно, возница продолжал свой монолог, начатый ещё в начале путешествия:
– Ведь, как женщина, скажи ей, не делай – сделает и ещё ухмыльнётся, будто – это все во вред, а она – правильно делает.
Остина отвели в дом, предложили еду, но гость отказался, поблагодарив. После краткой беседы, которая носила дружеский характер, без религиозных напутствий его отвели в келью, где сказали закрыться, чтоб любопытные монахи, а также прихожане, они запросто ходили по внутренним помещениям, не беспокоили и не отвлекали от работы. Что будет нужно – они принесут, что непонятно – растолкуют.
Язык, на котором разговаривали с ним монахи, был Остину понятен. Изучение письменности заняло достаточно времени, но без этого разобраться в документах было бы невозможно. День ушёл на отбор нужных документов. Всё было свалено в кучу: и расходные книги, и документы, и исторические манускрипты. Как студент-историк Остин понимал историческую ценность последних, но времени не было, и они были отложены в особую папку, которую он сам склеил и подписал на латинице. Но потом исправил: без него не смогут разобрать и оставил надпись №1.
Юноша стукнул в дверь, и снял засов; тут же в келью вошёл уже немолодой монах и, скрестив руки на груди, выслушивал замечания гостя. Тот попенял им за непорядок в документах, разбор которых занимает у него много времени. На что монах лёгкой походкой подошёл к не разобранной кипе и достал нужные свитки. Остин чуть не задохнулся от негодования: сколько времени было потрачено на разбор маленькой толики документов, хотя можно было сразу приступить к главному – поиску информации, прямо или косвенно относящейся к его проблеме. Сейчас его интересовали знаки на надгробной плите Иолы, так он думал. Юноша извинился за грубые слова, но монах лишь покачал головой – «не надо», затем спросил, знает ли он о знаках на могиле девушки по имени Эола. Монах снова покачал головой, на этот раз заговорил, но с большим нежеланием: то ли обет молчания дал, то ли не хотел выдавать тайну.
– Нет, юноша. Это знаки не на могиле несчастной, а на надгробии её отца. Он мучил людей, убивал без причины – зверь был, а не человек. Зарубили его свои же подданные, не выдержав пыток и издевательств: убивал без вины, калечил мужчин, те потом не имели детей. До чего дошло…, – и махнул рукой, что, мол, говорить, заслужил. – Те картинки, – монах хитро усмехнулся, – я нарисовал. Мне это пришло в голову, – он помолчал, – и я выдавил рисунки в камне.
– Сколько вам тогда лет было? – осведомился Остин, понимая, что правду тот говорить не намерен.
– Что-то около сорока.
– Примерно как сейчас? – юноша не спускал глаз с монаха.
– Сейчас девяносто.
Остин охнул, не собираясь скрывать удивления.
– Девяносто?
– Чуть больше, может, но разницы нет.
– Постойте, как эти «картинки», как вы выражаетесь, могли попасть в книгу, старинный фолиант, из-за которого мы с другом оказались в этом незнакомом нам мире?
– Фолиант у вас? – вкрадчивым голосом спросил монах.
– Нет, – ещё не понимая, к чему может привести этот разговор, ответил Остин, – он остался на чердаке большого дома, мы не успели прочитать записи до конца (монах при этих словах облегчённо вздохнул), но, увиденные мной знаки, похожие на те, надгробные, я сумел сохранить в памяти. Я ведь историк, – не без гордости добавил юноша, – будущий, но нас обучали запоминать детали: в них – ответ.
Остин помолчал, будто вспоминая:
– Но не все так похожи на «эти картинки», – это он сказал с ударением, выделяя слово «картинки» для собеседника.
В этот момент он доставал скрытую за подкладом костюма бумагу с перерисованными знаками. Монах взглянул на бумагу и усмехнулся, на ней ничего было не разобрать. Остин спохватился, взял чистый лист и аккуратно перенёс знаки, с особой тщательностью вырисовывая детали. На этот раз монах удивился не меньше, но лицо у него скривилось – стало безобразным и старчески опустилось, став морщинистым и пугающе злым. Глаза выражали ненависть к Остину, но губы пытались удержать улыбку.
– Вы хорошо рисуете, юноша, но уверяю вас, это всего лишь картинки, – он направился к выходу, не собираясь выслушивать доводы гостя, закрывая дверь, промолвил, – зовите, если понадоблюсь, – и стукнув по двери костяшками пальцев два раза, вышел.
Дверь закрылась.
«Вот ещё одна тайна, – подумал Остин, – и мне её решать». Хорошо было то, что он не стал сопоставлять «картинки» при монахе, а мог. Теперь, когда он воочию увидел знаки, то вспомнил, какие дополнительные элементы были в фолианте, их было много, и все надо было перенести на бумагу. Юноша взял чистый лист, повторил всё нарисованное и отложил. Затем взялся за первый лист и стал по памяти наносить нужные символы. За дверью завозилось, замяукало, послышался звук, похожий на рычание, но всё стихло на какое-то время. Затем дверь стала содрогаться: в неё не стучали, а только трясли. Остин тихо встал и подошёл к двери, его почуяли, и замок словно «поехал» открываться. Остин рукой удержал его, но всё сильней и сильней тот стремился открыться. Тогда юноша, как мог, сильно нажал на щеколду, и она стихла. Ещё немного подождав у двери, Остин было подошёл к столу, но тут дверь дёрнулась так, что щеколда отлетела, и она распахнулась. На пороге стоял старик, на нём висела ряса, как будто его драли собаки, взгляд угрожающе холоден, руки кривые с выпирающими ногтями чёрного цвета. Он приблизился к Остину, не делая шагов. Чтобы схватить юношу, нужно было только протянуть руку – он встал, замерев на месте, почувствовав близость знаков, только зрачки вращались в орбитах глаз, испуская синие лучи. Остин взял листок с незаконченными символами и прижал ко лбу, направив знаки на старика. Этого хватило, чтобы он сгорбился и свернулся на полу, но глаза живо блестели, испуская свет. Не поворачиваясь спиной
