к свернувшемуся старику, Остин взял первый лист с символами и нанёс теперь уже все, вместе с недостающими. Подойдя к колдуну, он сунул ему символы прямо в лицо, и глаза колдуна закатились, а тело продолжало дышать.
«Нужны ещё слова заклинания, но их не было в книге», – подумал Остин. Даже в таком «свёрнутом» состоянии колдун был опасен. Следовало что-то предпринять. Вызвать помощь – была первая мысль, но Остин не мог предположить, что колдун будет жить в монастыре, и есть ли у него сообщники, узнавать сейчас уже не хотелось. Идя на хитрость, он понимал всю опасность своей затеи, но выхода не видел. Завязав колдуна его же верёвкой с пояса, он прикрепил уже готовые знаки под неподвижно связанные руки. При этом голова старика стала опускаться ниже до того, что перестала быть видимой. Вид был такой, словно ему голову отрубили, но следов крови не было. Головы нет, а тело продолжает дышать. Этот обрубок колдуна следовало спрятать здесь, в келье, чтобы он не был обнаружен подельниками старика. Взяв одеяло, юноша укрыл безголовое тело и отнёс в сторону, где замеченным будет только во время поисков, но этого Остин допускать не должен.
Первый лист, свёрнутый в трубочку, он положил себе в карман, но, передумав, засунул под подклад куртки вместе с исписанным листком. Тут он вспомнил сон, в котором умерший дед показывал ему круги, находящие один на другой. Это была тайна, к разгадке которой Остин и не думал приступать. Теперь это всплыло в памяти, и он быстро повторил рисунки на бумаге. Во сне дед повторял рисунок до тех пор, пока юноша не догадался, что надо их запомнить. В точности передачи можно было не сомневаться. В углу слышались возня и скрип, потом – тишина. Остину она показалась странной: дыхание туловища прекратилось, оно хоть и было до этого бесшумным, но давало о себе знать. Пойти посмотреть на обрубок, желания не возникало.
Сейчас главной задачей было разобраться до конца со свитками, которые были отложены в сторону. Для чего их предоставил колдун, следовало разобраться, а потом и с ним самим. Свитки ничем не отличались от других: их содержание было известно Остину – всё, что ему поведал старший брат барона, было в них. Эту историю излагали по-разному, но суть сводилась к одному: если не будет помощи – все погибнут. В одном свитке была немаловажная подробность: света не было три дня – птицы загораживали всё небо, пепел упал на землю, и отравлено было всё, где он лёг. Ещё одно обстоятельство заставило насторожиться Остина: в свитках были символы земли и воды. Знания, хотя достаточными их не назовёшь, о принципах Востока четырёх стихий, были юноше знакомы со студенчества. Что могли они означать в свитке, переписанном, возможно, много раз? Стоило подумать и над этим тоже. Причастен колдун к этому делу? Может, нет, а если это его рук дело? По силам ему извести целые народы, когда сам исчезает от символов, не им написанных? Но кем? Как найти их автора? Где искать? Люди будут молчать, зная или не зная его. Скорей, не зная: их образ жизни таков, что не располагает к размышлениям другого толка как хлеб насущный, дети и дом. Винить их Остин не собирался: так устроена жизнь и у них, там в далёком мире, куда всё ещё хотел вернуться. Позволить себе воспоминания он сейчас не мог – ограничился вздохом. Будто эхо прозвучало в ответ, но звуки в келье могут принимать разные формы, решил про себя Остин. На месте ему уже не сиделось, да и времени прошло много, на столе лежал ключ от кельи. Внезапно мысль, будто толчком, вошла в голову: «Такой же ключ у колдуна. Если обыскать его келью, можно обнаружить подсказку или хотя бы намёк на неё». Он решительно подошёл к накрытому одеялом телу колдуна, но его там не оказалось: исчез – лежали одни лохмотья, да бумага со знаками, перевёрнутыми вверх основанием. Ключа не было видно, шевелить лохмотья не хотелось: брезгливость, отвращение и желание не видеть всего этого. Снова кинув одеяло на останки колдуна, Остин вышел, плотно закрыв за собой дверь и заперев её ключом. Полагалось или нет запирать здесь двери, но если даётся ключ, а комната полна исторических документов, лучше, чтобы в его отсутствии никто не входил. Сейчас он направлялся в столовую: есть не хотелось, но разговорить какого-нибудь сытого монаха было бы кстати.
В столовой не было никого, горели масляные лампы, но темно было всё равно. Остин различил на столе хлеб и железную кружку без ручки, рядом лежала тряпка-салфетка, которую перевернул сквозняк, когда юноша вошёл сюда. Хлеб он взял себе под куртку, потом пригодится, а воду пить не стал.
– Что ж не пьёшь-то? – с живостью спросил кто-то из темноты.
– Нет жажды.
– Ну, смотри, вода всегда здесь, – и похлопал по чану, и ещё раз похлопал.
Теперь Остин чётко стал различать человека большого роста, худощавого, с проплешиной на голове. Возникла мысль: «Как он сразу не заметил такого, всем примечательного, служку. На монаха он похож не был: одет в большие, широкие штаны, которые будто сушились на нём, развеваясь при малейшем движении ног, рубашка с засученными рукавами, казалось, была ему мала. Весь вид этого служки вызывал в Остине улыбку, хотя тот был серьёзен, и голос чуть с хрипотцой был строг, но радушен. Юноша рад был поговорить, но передумал, видя в нём лишь служку, кому знать не полагается то, что знают монахи.
– Я поем в келье за работой.
– Как знаешь, – с ухмылкой произнёс служка и исчез.
Тут только юноша заметил дыру, именно так – дыру в стене, занавешенную тряпкой в цвет стен – вот и незаметно. «Никакой магии, всё просто, – успокоился Остин, – всё бы так объяснялось». Но уйти ему не дал входящий монах.
– А! Гостьюшко пожаловал, – и, щёлкнув пальцами, жестом показал на стол, – иди, потолкуем.
Остин достал свой хлеб, готовясь есть вместе, но тот ладонью приказал убрать.
– Ешь, когда захочешь. Это убери, – было сказано служке, и кружка моментально исчезла со стола.
Остин приготовился слушать, но монах пробасил:
– Слушаю тебя, говори, коль знаешь о чём.
Остин принял властный тон монаха за хозяйский, игуменский, но отвечать не спешил: ему самому хотелось задать вопрос. Начав издалека, он вдруг спросил:
– Куда делся наставник, призванный помогать мне? Давно не вижу. Сегодня заходил раз, но потом, сколько ни звал его, не пришёл.
– Придёт. Что ещё?
– Есть разные толкования одного и того же события. В чём причина? Ведь есть свидетели, – Остин хитрил намеренно, он не поверил в давность события.
Игумен понял манёвр гостя.
– Сколько прошло? А ты задай вопрос напрямую. Есть событие и время, когда оно происходит, но с этим по-другому. Кажется, все поколения людей испытали одно и то же, но каждый в свою бытность. Вот тебе и задачка!
Он хмыкнул и поднял тяжёлый взгляд на юношу: в нём не читалось смирения – благости духовного лица не было и в помине. Остин стал сомневаться: монахи ли они? Что общего с молитвами у них? Ещё никто при нём не осенил себя крестом и не помолился вслух или, перебирая чётки, шептал бы про себя молитву. О благословении не было и речи: всё время его пребывания в монастырских стенах ни разу не было сказано молитвенного напутствия на труд, который предстоял ему, гостю.
– Тебе этого не нужно знать, юноша. Здесь свои законы, мы живём по ним. Гостям рады, но в душу не лезь, – это он сказал, тыкая пальцем в грудь Остину.
– В моём мире так устроено.
– Он тоже несовершенен, юноша. Твой мир там – он несовершенен: он выпустил тебя и твоего друга в чужой, и дверь за вами закрылась. Так-то!
– Вы знаете мою историю, а я ведь не рассказывал.
– Мало ли кто расскажет? На то и слух, чтобы услышать, – уклончиво ответил игумен.
– А вы не слышали, сегодня шум был? – начал Остин.
– А! Этот? Был. Слышали все. Ну и напугал ты нас, – с иронией поддразнил его игумен, – шуму напустил. Разгадал его тайну? Так? – лицо игумена приблизилось к Остину, в глазах те же огни, что и у колдуна, – но главного не знаешь – он пустой, пш-ш-ш и нет.
Он откинулся в сторону и беззвучно смеялся минуту или пять, будто время ждало, пока тот отсмеётся. Остин хотел достать символы, но игумен его опередил:
– Не трудись. Они не мне предназначены: ещё один ждёт своей участи, и тогда символы будут бесполезны. Тут тайна серьёзней: мы маги трёх миров не можем понять суть, – он хитро взглянул Остину в глаза.
– Врёт! – прозвучало в мозгу.
– Ну, как хочешь! Тебя убить может каждый, даже этот, – он кивнул на служку, тот сосредоточенно тёр столовую посуду, может, делал вид и слегка косил на беседующих.
Остин кивнул, он и сам понимал ловушку, в которой оказался. Если магам он не нужен, они убили бы его где угодно, но всё же хитростью заманили в своё логово. Теперь будут начистоту требовать от него то, о чём Остин даже не догадывается.
– Я согласен сотрудничать с вами, – начал было юноша.
– Что ты можешь, сосунок? Мы знаем всё о тебе, и даже твои мысли. Про родителей знаем, историю зачатия знаем тоже. Только ты нам нужен сам.
