Празднование пятидесятилетия отца проходило в ресторане, который славился и кухней, и тамадой, и музыкантами. Иными словами - юбилей был шикарным. Полный зал нарядных гостей, тосты под выдержанные вина и марочный коньяк, дорогие подарки, пышные здравицы, стихи, проза, даже самобытное пение. Оля не знала здесь никого, кроме отца и его жены Инны. С самого раннего детства видя их вдвоем в те редкие минуты, когда отец заезжал два раза в год: перед дочкиным днем Рождения и перед Новым годом. Инна никогда не поднималась в квартиру, оставаясь сидеть в машине и терпеливо ожидать завершения того ритуала, что разворачивался в прихожей два раза в год. Отец вносил елку или пакет с подарком, ставил у порога, не перешагнув его, спрашивал у дочки всё ли хорошо, быстро кивал бывшей тёще и уходил. Всё это занимало от силы пять минут. Иногда Оля звонила отцу и, ужасно робея от холодного тона Инны, спрашивала как её здоровье, как настроение. Так и не сумев пересилить себя и позвать отца к трубке.
Сидя же сейчас на этом банкете, слева от Инны, почти во главе стола, девушка чувствовала так много, что самой себе казалась в каком-то бесконечно прекрасном сне. Сон начался за три дня до сегодняшнего мероприятия. Накануне раздался телефонный звонок и она услышала ровный голос Инны:
-Оля, у отца юбилей. Мы бы хотели тебя пригласить. Ты придешь?
У девушки отнялся язык и всё затрепетало внутри: её звали на праздник, в мир, до сегодняшнего дня закрытый от неё, в семью, чужую, но всё же чуть-чуть родную. Отец хотел видеть её! Она для них что-то значит!
-Да, я … Спасибо! Приду, тётя Инна! - мямлила она, потому что от накрывшей её волны радости не могла прийти в себя.
-Ой, - на том конце провода голос стал недовольным. - Ни каких «тёть», что за обращение. Называй меня Инна.
-Извините, - поспешила сказать Оля, испугавшись, что приглашение аннулируют.
-Вот ещё что, - Инна помолчала, обдумывая фразу, и сказала. - Ты сможешь приехать завтра к нам в том, в чем хочешь прийти на праздник? Адрес я продиктую.
У Оли даже иголочками закололи пальцы от избытка адреналина: её звали в гости!
На следующий день она, смущаясь и ликуя, нажимала на кнопку звонка. Дверь открылась и в лицо пахнуло достатком, сложным парфюмом и деликатесами. А ещё чем-то тонким, едва уловимым, такой аромат был в дорогих женских магазинах. Инна была одна.
-Отец твой уехал по делам. Сама понимаешь, подготовить праздник - сложное дело. Но сейчас не об этом надо думать..., - она, чуть прищурившись, смотрела на свою гостью, склоняя голову то налево, то направо и, наконец, произнесла. - Так дело не пойдет!
Спустя пару часов Инна водила Олю по тем ароматным магазинам, в которые девушка только и могла, что заглянуть в витрину, и покупала одежду. Дорогую, красивую одежду, в тон ей - обувь и сумочку. Потом они перекусили в каком-то кафе, где из всего написанного в меню Оле было понятно только слово «меню». И на такси была отправлена домой.
-Бабушка, - рассказывала она вечером за чаем. - Они всё таки меня любят! И Инна тоже. Смотри, как она обо мне позаботилась!
Бабушка рассматривала юбку, блузку и пару туфель, аккуратно разложенные на диване.
-А ещё что купили? - спросила она.
Оля хлопнула себя по лбу и подпрыгнула на стуле так, что задребезжали чашки:
-Сумочку! Она купила мне ещё сумочку!
- И всё?
- А разве мало, - смутилась девушка. - Знаешь, сколько стоит эта блузка? Ого-го!
Бабушка медленно мешала сахар в чае и молчала. Она молчала так уже давно, с самого младенчества Оли. Родители разошлись до её рождения и мама, спустя год, уехала в Москву устраивать свою жизнь без дочки. Спустя чуть больше десяти лет мамы не стало вовсе. Так они и жили с бабушкой все эти семнадцать Олиных лет, трудно, бедно, но достаточно дружно. Годы сопротивления неприятностям сделали бабушку стойкой, но напрочь лишили мягкости, сердечности и душевности.
А сейчас, в этом ресторане на празднике, Оля ничего этого не помнила, и лишь одна мысль светила в голове и грела её душу: у неё есть папа и она у него есть, единственная дочка, любимая, дорогая! Девушку так переполняли радостные эмоции, на глаза то и дело наворачивались слезы счастья, а слух полностью тонул в голосах и музыке, что она не сразу различила обращенные к ней слова:
- Ты будешь её мамой называть? - сказала сидящая рядом дама изрядной полноты тела, яркости макияжа и резкости духов, исходивших от неё. Это была одна из приятельниц Инны, врач, когда-то активно участвовавшая в том, чтоб у Оли были сестры и братья, но потерпевшей фиаско вместе с Инной в этом вопросе. Однако многолетнее общение сделало обеих женщин приятельницами.
- Ну, так что, - настаивала она на ответе. - Будешь мамой называть?
В эту минуту погас свет и группка полуодетых девушек в перьях и блестках выскочила на небольшой помост возле оркестра и стала танцевать, высоко задирая ноги, жизнерадостно улыбаясь застывшими улыбками и сияя слегка остекленелыми глазами.
Оля этого не видела, отрешившись от событий, она пробовала слово на вкус. Несмело, как будто боясь ошибиться в произношении, неумело складывая губы:
- Мама...., - шептала она в грохочущей музыке весёлого танца. - Мама Инна. Мама...
Зал рукоплескал в такт ногам танцовщиц, улюлюкал и свистел, раскатывался мужским смехом, а Оля слышала только, то что шептала сама:
-Мама... Мама... Мама Инна.
Слово было таким теплым, обволакивающим заботой, любовью, дающим защищенность и уверенность в правильности существования мира. Это слово Оля никогда не произносила, обращаясь к кому бы то ни было. И сейчас, проговаривая тихо два слога, робко глядя на Инну, сидящую рядом, она прислушивалась к себе. Свет яркими вспышками выхватывал из темноты лицо жены отца, чуть надменное, немного холодное, ухоженное и красивое, как с обложки журнала, которое, казалось привычно отстраненным, но сердце девушки раскрывалось навстречу этой женщине. Распахнулось со всей отчаянностью, которая накопилась со времен детства. Да, она будет называть её мамой! И будет любить её, как маму! И радовать, и делать всё от неё зависящее, чтоб и мама её полюбила в ответ! Ведь можно же за что-нибудь её полюбить? Она не знала, что именно надо делать, но в этот миг Ольга была готова на всё ради этой новой мамы! Она даже мечтать о таком не смела! Слёзы бесконечного счастья стояли в глазах у девушки, тысячекратно множа блеск и свет, окружавший её.
«Мои слёзы могут испортить праздник! Маме и папе это не понравится!» - стрельнула мысль, и Оля поспешила промокнуть глаза и взять себя в руки. Когда свет включили, её выражение лица было радостным с легкой улыбкой на губах.
- Конечно, теперь тебя можно выставлять напоказ! Почти все думают, что ты Инкина. Тебя ж раньше никто не видел! - продолжила говорить приятельница-врач. - Ты взрослая, милая, учишься в институте, воспитанная. За тебя не стыдно. А пока была маленькой, ты была им не нужна. Сопли, школа, пубертат, экзамены — всё свалили на плечи старухи, бабки твоей.
Ольга противилась каждому звуку исходящему от этой навязчивой собеседницы, но ничего не спасало от её слов.
- Что успел твой отец нажить к полтиннику? Дешевый бизнес ларечника? Бесплодную жену? Дочь-сироту? - она хмыкнула, покривив губы в растекшейся помаде, и обведя весь зал рукой с вилкой, продолжила. - Для них этот показушный праздник, устроенный в долг и эта дружная семья, сидящая рядом с юбиляром, жена и дочь!
Женщина бросила вилку в тарелку и, больно вцепилась в плечо Ольги, насильно притянув её к себе, зашипела в ухо:
- Открой глаза, девочка, ты всего лишь атрибут их праздника и не более...
Почти физически ощущая боль в душе, Ольга досидела до конца банкета. Были ли ещё праздники в семье отца или нет, она не знала, потому что они её больше никогда не приглашали.
Приятельница мачехи и вовсе мразь. Скорее всего мразь несчастная, но это её не оправдывает. Потому что не всякую правду можно выкладывать. Сравнение с хирургом, причиняющим боль во благо, несостоятельно, кмк. Хирург перед операцией берёт письменное согласие пациента, ознакомив его предварительно со всеми сопутствующими рисками. А кто будет лечить душевную боль незащищенного и неокрепшего, сильно невзрослого ещё и чувствительного человека (так и подмывает написать "ребёнка")?
По моему глубокому убеждению, такую правду можно предъявлять только по запросу тому, кто к ней внутренне готов.
И ещё есть замечательная формула: правда без любви есть ложь. Так шта.
))