голубями.
Ночлежники вошли в комнату. На полу ползала большеглазая упитанная девочка лет трех, очень симпатичная. Она натренированно накрывала ладошкой таракана и отправляла его в рот. Возникшее было желание взять малышку на руки, тут же у Веры пропало. Она окинула взглядом жилище. Много повидала нищеты и грязи, но такого еще не видела. Из-за свалки на подоконниках едва виднелись мутные стекла окон; варочная печь завалена кучей грязного белья, скорее всего, ею не пользуются; у противоположной стены примостился старый диван с торчащими пружинами и грудой тряпья вместо подушки; середину комнаты занимал большой стол, покрытый грязной порезанной клеенкой.
В центре стола чернела большая сковорода с бугорками слипшейся коричневой массы неизвестного происхождения и кучкой немытых вилок; рядом лежали огрызки свёклы и горка мелких голубиных дужек. Тут же стоял закопченный чайник в окружении разнокалиберных чайных чашек, одинаково серых внутри и снаружи. На самом краю стола примостились две стеклянные банки, одна — с присохшими ко дну кружками кабачков, другая — с заплесневелым рассолом, покрытым слоем дохлых мух. В комнате Вера увидела ещё одного ребёнка – больного мальчика дошкольного возраста. Он выглядывал из-за спинки дивана и глупо улыбался, открывая застарелые заеды.
Хозяйка пригласила гостей в другую комнату. Там, в полуметре от продавленной кровати, лежала на полу животом вниз женщина с задранной до пояса юбкой, из-под которой выглядывали рваные колготки и замызганные панталоны. Её лицо прикрывали тусклые бесцветные волосы.
Старуха прошмыгнула мимо женщины, не обращая на неё внимания, к другой кровати, двуспальной, с железными спинками, покрытой грязно-зелёным казенным одеялом со штампом районной больницы.
— А теперь давай на бутылку, — хозяйка протянула заскорузлую трясущуюся руку. Вера дала ей деньги на водку и попросила купить чего-нибудь поесть. Старуха не уходила. Тогда Вера вытрясла всё содержимое кошелька на кровать и предоставила пьянице убедиться, что больше с них взять нечего. Та жадно сгребла мелочь и пошла на добычу.
Вера достала из рюкзака чистую «гуманитарную» простынь и застелила ею хозяйскую постель, раздела Свету, повесив её влажную курточку на спинку кровати. Девочка, мучимая воспоминаниями, всё время поглядывала на женщину, спящую на полу. Но Вера переложила ребёнка к стенке и сама прилегла рядом. Они укрылись пальто и, пригревшись, уснули.
Разбудила Веру старуха толчком в бок:
— Вставай, краля, к столу.
Тусклый дрожащий свет керосиновой лампы едва проникал в спальню. Вера вышла на свет и увидела, что со стола исчезли банки и чайник, черная сковородка по-прежнему стояла посреди стола прямо на клеенке и скворчала яичницей. Какой-то рыжий мужчина неопределенных лет и бомжацкого вида разливал по грязным чашкам водку. Тут же сидела та женщина, что спала на полу. Честно разделив всё содержимое бутылки на четыре части, мужик с нетерпением выпил свой пай и полез грязной вилкой в сковородку
— А детям? — забеспокоилась Вера. Бабка взяла три куска хлеба и, обмакнув в яичню, дала Свете и двум другим детям. Вера удовлетворенно вздохнула и посмотрела на стол. Делать нечего. Грязно, чисто — а есть хотелось, да и выпить тоже. Вера закрыла глаза и опрокинула в рот всё содержимое чашки. И сразу же стало тепло и свободно, за столом возник оживленный разговор: кто? откуда? — в общем, «про жисть».
Это была странная компания. Бабка — хозяйка дома, малышка — её внучка от дочери, исчезнувшей несколько месяцев назад с проезжим шофером, квартирантка Надя — дешевая проститутка, расплачивающаяся за квартиру спиртным и продуктами, больной мальчик — её сын, и, наконец, мужик тоже постоялец, он живет здесь уже лет шесть, поэтому ведёт себя как хозяин.
Ели и пили в этом доме только один раз, вечером. Правда, Надя приходила пьяная и утром, но к вечеру высыпалась, выпивала, ела и уходила на трассу Иногда её не было несколько суток, но это никого не беспокоило. Остальные, Вера, Света и мужик, тоже отправлялись на промысел: Вера собирала бутылки, Светочка просила подаяние, Коля пилил людям дрова, таскал песок, уголь, копал могилы.
Света привязалась к тете Вере. Окружающий её искаженный мир она воспринимала как единственно возможный — другого девочка не знала. И доброе, человеческое отношение женщины к ней считала счастьем. Вера учила Свету читать, писать, иногда рассказывала ей о своем детстве, и ребенок слушал эти рассказы, словно волшебные сказки. Порой Вера пыталась оттолкнуться от воспоминаний и вернуть прежние сладкие грезы, попробовать мечтать хотя бы о встрече с дочерью, но у неё не получалось. Вериги пережитого тянули к земле. Страшная действительность отбирала не только годы, силы, здоровье, но даже мечты.
Новые постоялицы наводили порядок и чистоту в домишке. Бабка не сопротивлялась.
Обычно она спала на своем разбитом диване почти до ужина, и дети долгое время оставались без присмотра. Трехлетняя Саша не то, чтоб была умственно отсталой, а просто не развивалась в достаточной степени. Сережа страдал болезнью Дауна. Вера заметила, что Света как будто обрела в них семью. Она заботилась о младших детях. Учила Сашу ходить, Сережу держать правильно вилку, как это делают все старшие сестренки на свете. Дети слушались её.
Но однажды девочка не вернулась с вокзала. Обеспокоенные отсутствием Светы взрослые обитатели странной ночлежки отправились на поиски, даже Надя прервала свой пьяный сон. Дежурный по вокзалу милиционер сказал, что беспризорного ребенка отправили в приемник-распределитель. Вера ничего не могла сделать, ведь у нее не было прав на девочку. Она скучала по ней, но продолжала вести устоявшийся образ жизни. Теперь она ждала вечеров, когда можно было оглушить себя алкоголем и отключиться намертво от действительности.
Как-то весенним утром Вера проснулась от резкой боли в груди.
«Сердце, — испугалась она. — Вот так и умру здесь, даже не увидев мою деточку А если не умру, превращусь в такую же старуху-пьяницу, как квартирная хозяйка» — ужаснулась она.
Несколько дней она провела в постели, не поддаваясь на уговоры собутыльников разделить вечернюю трапезу. Она приняла решение ехать на электричках без билетов, наивно рассуждая: «Если войдет контролер, я выйду на остановке и снова сяду в следующий поезд. И буду ехать, ехать до самой Москвы».
***
Вера Павловна устало откинулась на подушку, но продолжала свой рассказ:
— И я ехала, Лина, еще семь долгих месяцев. Меня ссаживали с поездов, задерживала милиция, гнали из буфетов и от ларьков продавцы. Я слышала вослед остроколые слова и видела презрительные взгляды окружающих... Но вот я здесь, в Москве. И когда до встречи с дочерью мне осталось совсем немного, меня выгнали ночью, в мороз, — она говорила сквозь слезы, с остановками, будто преодолевала внутреннее препятствие, — сказали, что вышло какое-то Постановление правительства Москвы... Я никогда не была в Москве... Я не знала, куда можно пойти погреться... И вот конец….
Смотрю я на тебя и думаю: «Такая же взрослая теперь моя дочь, моя девочка. Она тоже, вероятно, учится в институте, встречается с каким-нибудь парнем, любит его. Радуется и огорчается. Но только я не увижу ее».
Лицо Веры Павловны выражало такую боль, что Лина обняла её и, баюкая, прижала к себе. Ей захотелось разделить тяжелую ношу этой отважной женщины, помочь ей, успокоить её:
— Спасибо вам за доверие, Вера Павловна. Я приду на следующее дежурство, и мы обсудим, с чего начинать поиски вашей дочери. Я вам обязательно помогу её найти, не волнуйтесь. И не бойтесь: операция пройдет успешно. Вот увидите! Я как будущий врач вам говорю. Спокойной ночи!
Лина погасила свет и пошла в другую палату. Она подходила к больным, поправляла одеяла, подавала воду, автоматически выполняла еще какие-то действия, а сама думала о трагической судьбе своей подопечной.
— Заборовская, ты сегодня какая-то странная. Случилось что-нибудь? — поинтересовалась её однокурсница и напарница Нина.
— Нет. Устала, наверное, — отговорилась Лина.
На следующее дежурство она спешила, словно её кто подгонял. Опять были мороз, снег и ветер. Звездочки снежинок танцевали фокстрот. Они попадали в нос и в глаза, щекотали холодом. Снег торопливо скрипел под ногами. Лина думала о Вере Павловне. Ей представилось, как она замерзала, как немели руки, ноги, лицо, сердце. И душа падала, как замерзшая птица с проводов, и потом стремительно мчалась по темному коридору вниз, и все боковые двери захлопывались перед ней...
Лина стрелой влетела на второй этаж, быстро переоделась и кинулась в бокс. Койка была пуста. Матрац и подушка, закрученные в тугой рулон, лежали на голой сетке. Пахло дезинфекцией.
«Наверное, перевели в послеоперационную», — мелькнула мысль. Лина выскочила из палаты и побежала к дежурной сестре. Та посмотрела на неё, отрицательно покачала головой и пояснила:
— Сердце не выдержало.
Лина, задыхаясь, как будто неожиданно прервала бег на длинную дистанцию, спросила:
— А письмо? Под подушкой было письмо!
Медсестра выдвинула ящик стола, достала из него знакомый конверт и, протянув Лине, виновато сказала:
— Перед операцией она просила передать тебе. Оно так непонятно подписано…
Дрожащей рукой девушка взяла конверт. Слезы застилали глаза. Но буквы были крупные и чёткие. Она прочитала: «Лине, для моей дочери Заборовской Эвелины Анатольевны».
