в полном составе, проезд с кортежем из семнадцати мотоциклов в открытом
лимузине сквозь толпы приветствующих, прием в Георгиевском зале, награждение "Золотой Звездой" Героя…
Сын Хрущева утверждал, что встречу Гагарина целиком придумал Никита Сергеевич; но сыграла, конечно, свою роль и сталинская
традиция чествования вернувшихся героев - челюскинцев и их спасателей (среди которых был Каманин), папанинцев, Чкалова,
Байдукова и Белякова и других.
Петр Воробьев, летчик самолета, утром 14 апреля доставившего Гагарина из Куйбышева в Москву, был одним из тех, кто выпускал
космонавта на трап: "Застегнут. Галстук вроде нормально - а на ботинки не обратил внимания. Дверь открыл - он пошел - идет по трапу - я
глянул сзади - смотрю: у него шнурок вот так ходит правый. Меня аж пот прошиб".
Гагарин знал, что ему предстоит долгий трудный день.
От трапа самолета к трибуне вела красная ковровая дорожка - "длинная-предлинная". Довольно быстро выяснилось, что пройти ее - под
взглядами первых лиц государства и камерами - будет нелегко:
«Вот сейчас наступлю на него и при всем честном народе растянусь на красном ковре. То-то будет конфузу и смеху - в космосе не упал,
на ровной земле свалился...»
"Чертов шнурок, - продолжает Воробьев, - полностью был распущен, вот так телепался. Он заметил - и замедлил движение, приостановился.
У меня аж сердце екнуло - сейчас станет завязывать, а на него ж весь мир смотрит, дорожка красная сто метров длиной. Он с трапа когда
сходил - он [шнурок] бьет по ногам. А он пошел строевым".
"И все мы, - рассказывает будущий биограф Гагарина Ярослав Голованов, - замерли не дыша, беззвучно молясь всем богам: "He упади!" A он
шел и шел".
Не запаниковал, не остановился, не грохнулся, отрапортовал; так проблема с развязавшимся шнурком превратилась в преимущество:
"автоматом" уж точно не могло произойти ничего подобного, а тут - сразу видно, что обычный человек, с кем не бывает.
Удостоверившись, что Гагарин публично заявил о готовности "выполнить любое задание партии и правительства", Хрущев снял перед
Гагариным шляпу, обнял его и трижды поцеловал. Кажется, они оба понравились друг другу еще по телефону - и личное знакомств
укрепило эту взаимную симпатию. "Человек искренний, увлекающийся и не злой", полагают компетентные наблюдатели, Хрущев относился
к Гагарину не только как к важной шестеренке в своем идеологическом механизме, но еще и "по-отечески любил этого ясноглазого парня,
который оказался таким молодцом".
Что касается космических успехов СССР - воплощением которых оказался Гагарин, то Хрущев по-настоящему упивался ими (и, надо сказать
модернизация армии за счет “перехода с бомбардировщиков на ракеты” во многом его личная заслуга; то же касается управления ВПК в
период холодной войны - Хрущев, несомненно, был весьма компетентным руководителем) - и в особенности унижением Америки.
Еще в ноябре 1957 года он травил на собраниях партактива анекдоты, услышанные от "дипломатов одного буржуазного государства".
"Летит спутник над Лондоном и над Парижем и издает звуки пик-пик-пик. Летит дальше над Америкой и начинает - ха-ха-ха"
Теперь в его распоряжении оказался передатчик нового поколения; Гагарину - от какой там птицы, говорите, произошла его фамилия?-
предстояло назубок выучить этот текст - и транслировать его еще громче, еще ядовитее, еще заливистее.
"Отчеканив свой рапорт, - рассказывал Гагарин Ярославу Голованову, - он в ту же секунду погрузился в какую-то прострацию, как бы в сон.
Чувство это усиливали лица вождей, которых он знал по портретам, но не воспринимал как живых людей, и которые с интересом
рассматривали его теперь, а многие - радостно целовали. «Это Брежнев, это Козлов, это Ворошилов, Микоян…» - отмечал он про себя, но все
эти знакомые незнакомцы были гораздо ближе к миру сна, чем к реальной жизни".
После вельмож и военачальников дошла очередь и до родственников - о перспективе встречи с которыми здесь Гагарин, похоже, и н
догадывался: "Он как-то смущенно подошел к жене, ткнулся носом в Валину шею…"
"Целуя родных, не понимал, как попали они сюда, ведь они жили в Гжатске, как оказалась здесь Валя, мелькнула даже мысль: «А на кого ж
она оставила девочек…»"
Затем они сели в семиместный ЗИЛ‑111B-кабриолет - то есть сели Хрущев и Валентина, а Гагарин, "в традициях американских конфетти-
парадов", поехал стоя, на манер принимающего парад генерала. "Если сейчас вы посмотрите кадры, то Хрущев там еле угадывается а
заднем сиденье" - но "явно наслаждался триумфом и воспринимал первый полет в космос как свой политический успех, но при этом уже не
возвышался над «героем дня»".
Люди с цветами и плакатами там и сям попадались на обочинах уже на Киевском шоссе, но на Ленинском проспекте - где ЗИЛ по мере
продвижения к центру сбросил скорость с 60 километров до пяти - началось нечто невообразимое.
"Пробиться на балконы домов, мимо которых пролегал путь торжественного кортежа, было потруднее, чем получить билеты на самый
популярный спектакль. Никто не прогонял ребятню с крыш, деревьев и заборов. Приветствия были и на огромных полотнищах, и на листках
бумаги: «Наши в космосе!», «Ура Гагарину!», «Здравствуй, Юра!»
Взрыв патриотической гордости рождал радость и веселье, душевную раскованность и легкость. Сказать коротко, это было счастье".
"Фонарные столбы вдоль проспекта были пронумерованы и расписаны между предприятиями и организациями. <…> Откуда брались в
руках у москвичей флажки и цветы - раздавали, что ли? Но встречать космонавтов на Заре космической эры люди выходили сами. И народу
всегда было видимо-невидимо".
Словно гигантского портрета на Историческом было недостаточно, "у центра Красной площади, на Лобном месте, декораторы соорудили
устремленную ввысь 22‑метровую космическую ракету".
<...>
"Само празднование началось примерно с 11 утра - юноши и девушки 15–17 лет танцевали на улицах, кричали и маршировали. Затем на
грузовиках стали подвозить еще людей, и пешком они тоже прибывали - и задолго до начала площадь оказалась заполнена толпой".
Опрошенной корреспондентом Los Angeles Times иностранной студентке- туристке Арлен О’Коннелл, умудрившейся 14 апреля 1961 года
оказаться в Москве, удалось точно подметить неоднородность реакции населения на полет - и выявить часть общества, которая
воспринимала себя как целевую аудиторию Гагарина - и стала его социальной базой: "Подлинный энтузиазм проявляли юноши и девушки,
образованная часть населения", тогда как "крестьяне, а также люди пожилые и необразованные" не обращали на парад внимания
"попросту занимались своими делами так, как будто ничего и не происходит".
"Похоже, они не вполне в состоянии уловить, в чем, собственно, состоит значимость полета". Впрочем, как всегда, жизнь оказывается богаче
наших о ней представлений - и хорошую иллюстрацию этого тезиса мы найдем, если посмотрим, что происходило в те апрельские дни в
Гжатске.
Анна Тимофеевна Гагарина, утром 12‑го узнав о полете сына от невестки-радиослушательницы, инстинктивно поняла, что нужнее сейчас
Москве: "Накинула телогрейку и побежала на железнодорожную станцию. Не помню, как добежала. Одно только сверлило голову: скорее к
Вале! Юра просил ей помочь! Вот он что имел в виду! Скорее к Вале, к их детишкам…"
Упоминание о телогрейке кажется скорее фигурой речи, синоним "впопыхах", "наспех", однако это иллюзия: Анна Тимофеевна пришла на
вокзал буквально "в халате, в домашних тапках, поверху телогрейка"; о шоке, в котором она находилась, свидетельствует и то обстоятельство,
что она забыла в кассе сдачу с десяти (новых уже, послереформенных!) рублей - но не находила в себе сил даже вернуться к окошечку.
Уже по дороге она была поражена количеством смеющихся людей - а на Белорусском вокзале куча людей размахивала плакатами "Ура
Гагарину!" и радостно вопила: "Приземлился! Ура! Прилетел!"
Заплакав от избытка чувств, она спустилась в метро; там ее принялись утешать: не время лить слезы, "человек поднялся в космос! Знаете!
Его зовут Юрий Гагарин. Запомните!"
Что касается ее мужа, Алексея Ивановича, то он в достопамятное утро шел в сторону реки Гжать, чтобы, переправившись на другой берег,
поучаствовать в строительстве частного дома в составе бригады шабашников.
У пристани плотника настиг незнакомый мужчина, чья речь о преодолении небесной тверди показалась Алексею Ивановичу неадекватной,
особенно, когда тот полез целоваться. Впоследствии выяснилось, то был секретарь гжатского горкома партии; он и снабдил
"отца всемирного героя" необходимой для приобретения праздничной снеди суммой. Современники вспоминают, что в дальнейшем к
новому статусу - и своего, и сына - Алексей Иванович относился с простительным наиближайшему родственнику скепсисом:
"Да какой он герой? Вот собаку послали в космос, так почему ей Героя не дадут? Обычный парень, как все…"
"Перигей я, конечно, понимаю. А что он еще в каком-то апогее был - не укладывается. И что Юрка за один час всю Землю облетел, не верю.
Не мог он всю Землю. Мне вон, чтобы на шабашку добраться, и то полтора часа надо. А она вон - рядом". Впрочем, на язык ТАСС эти
монологи переводились в несколько ином ключе: "Родительское спасибо тебе, сынок, от всей семьи нашей, от твоих земляков-гжатчан…
Продолжай и дальше высоко держать знамя Страны Советов, вырастившей и воспитавшей тебя" и т.п.
Менее расторопные - или рангом пониже - московские журналисты атаковали тем временем братьев и сестер Юрия Алексеевича.
Валерий Дранников, легендарный репортер, взявший первое интервью у Валентина, вспоминал, что его информант сам страдал от нехватки
сведений: особенно беспокоил его касающийся брата вопрос - "Он теперь с бабами сможет?"
К слову сказать, вопрос этот будет волновать далеко не только В. А. Гагарина. Так, один из свидетелей, в 1964 году наблюдавших за
пребыванием в Норвегии Ю. Гагарина и В. Быковского, рассказывает, как кто-то из публики спросил: "Ну а как там в космосе, насчет этого
ну как его…" В зале вначале раздался взрыв хохота. Потом публика притихла и с напряжением стала ждать ответа. В. Ф. Быковский, сделав
небольшую паузу, как бы что-то обдумывая, улыбнулся и ответил: "Да так же, как и на Земле".
Многие, раз уж на то пошло, любопытствовали, влияет ли полет в космос на репродуктивные возможности человека. Когда у Титова в 1962
году родилась дочка, о чем писали иностранные газеты? Правильно: "Voler ne rend pas sterile" - полеты в космос не делают мужчину
бесплодным.
Особенно лакомым куском для прессы, естественно, была "жена астронавта".
Поначалу власти перестраховались - мало ли что она наплетет, и по чьему-то приказу Валентину Ивановну с детьми заперли в квартире -
информационном вакууме. Здание меж тем уже осадили журналисты; они уже привязали было веревку к крыше, чтобы спустить по ней
человека на заветный балкон, и если бы не охранник…
В какой-то момент шлюзы все же открылись - и в квартиру хлынули корреспонденты "от «Мурзилки» до «Правды»: фотографии со
