замкнутому кругу. Пока не поймал себя на том, что начинает трясти нервной дрожью. Пустую пачку сигарет смял и выбросил в окно. Полез в бардачок за новой пачкой – пусто. Помнил точно, что был целый блок. В зеркальце заднего вида увидел в пятидесяти метрах серую «вольво». Захотелось взять монтировку и пройтись, выяснить отношения с «телохранителям» гребаным.
«Что, брат, началось уже? Захотелось уже размяться? Так этого от тебя только и ждут. Так вот, хрена вам, не дождетесь! Я, блин, таежник, а это вам не кот яйца облизал – замер и не дыши, а там видно будет, по обстановке. А сейчас, поехали. Поехали, к Юрке. Точно. А куда еще? Все, в редакцию».
Сорвался с места так, что через пять минут серое «вольво» просто где-то потерялось в районе Марьиной рощи.
***
Возле ЦДКЖ, у трех вокзалов, остановился сигарет в палатке взять. Отходя уже от палатки, увидел знакомую «вольво», гнавшую к Красносельской.
«Блин, вычислили, суки, что к другу пополз. Ну, это навряд ли, как сказал товарищ Сухов».
Мобильник достал и позвонил в редакцию.
- Горбунов у телефона.
- Юра. Есть разговор. Сорваться с работы незаметно можешь? Не с главного входа.
- В шпионы, Саня, играем?
- Заткнись и слушай. Через час на месте, где втроем квасили два года назад. Понял? И хвост не притащи. Через час. Пока.
- Саня, ты серьезно?
- Дальше некуда. Все хреново, а дальше будет… не знаю. Через час.
***
Ровно через час Юра почти бегом подходил к парку культуры со стороны Нескучного сада. Возле зеленого театра никого не было. Он собрался уже, было зайти через парк, с другой стороны, как услышал позади свист. Оглянулся и увидел Сашу, идущего за ним следом
- Извини, я твои следы заметал. Привет. Почти полгода не виделись.
- В трудах, сам понимаешь, праведных. Ну, Джеймс Бонд, докладывай, к чему такая конспирация. Между прочим, паскудно выглядишь – отдыхать надо.
- Пошли в парк, сядем где-нибудь, доклад тяжелый, с ног может сбить.
Нашли местечко побезлюднее – да и какой народ в понедельник в первую половину дня в парке – мамаши с детьми гуляют, да бомжи в себя пивом приходят после прохладной ночи. Пива тоже взяли.
- Ну, все, гони, Пианист. Только спокойно и не торопись. Постарайся с художественными подробностями. Подробности, главное, подробности. А то вон, пальцы у тебя как у старого алконавта трясутся.
- Все, Юра. Не знаю даже как тебе сказать, несчастье у нас большое.
У Юры лицо разом вытянулось и посерьезнело
- Так все плохо?
- Люба погибла. Вчерашней ночью, под Болшево ее электричкой сбило… вот, такая беда.
Эта новость произвела на Юру странное впечатление. В первую секунду явилось недоумение и… будто он хотел как-то возразить… или переспросить. Но через пару вечностью пахнувших секунд, опустил глаза на столик, очки снял, при этом, странно подергивая головой, глухо промычал
- Вот что, Саня, ты давай все сразу… что было, все с самого, а потом уж я скажу, все. Говори.
Час или два Саша говорил какие-то слова, вначале путаясь слегка, а потом… разошелся что ли - начиная от убитой им снайперши. Потом, в дороге, о выкинутом с поезда человеке… до сегодняшнего дня. Только в одном месте, про сон не рассказал – не сказалось. А может быть еще и потому, что чем больше он рассказывал о себе, тем больше закрадывалась в него мысль, что все это, не с ним. Все это придуманное, может самим придуманное и пережитое, но все же – придуманное. И ничего на самом деле этого не было. Не было. Не было ничего, кроме вот этого сегодняшнего, свежего августовского утра, грязного, в каких-то пятнах пластмассового столика, банок пива так и не открытых и…
- Все?
- Все – как выдохнул. И даже тяжесть, не оставлявшая его вот уже третьи сутки куда-то ушла. Жадно схватил банку с пивом, открыл и залпом выпил.
- Ну, брат, нагрузил – как-то задумчиво произнес Юра. Потом тоже открыл банку, но пить не стал, а полез за сигаретами. Закурили и помолчали, глядя на голубей, бродивших почти у самых ног.
- Вот что, Саша, я тебе скажу, вернее, так… у тебя тачка где?
- На Ленинском.
- Пошли. Сейчас ничего не спрашивай – не скажу. Поедем в одно место, ты там еще не был, а мог бы, если бы… ладно. Поехали.
***
- Куда мы едем?
Не задавай глупых вопросов. Год назад я мог и должен, должен был бы задать тебе этот вопрос, куда? А происходит это все потому, что ты отгородился от всего мира. Решил, что ты… не знаю – пуп земли что ли, и весь мир должен крутиться вокруг тебя одного. И даже в своей семье, ты одинок. Не замечал этого? Не замечал - жена, дети, друзья, да все сотрудники твоей корпорации должны существовать только потому, что ты есть? Ты берешь от окружающих тебя людей все, что хочешь, и топаешь дальше, не оглядываясь. Такой неприступный и такой до животного ужаса одинокий. Я понимаю, наверху должен быть только один. Я говорю не о всей Вселенной, и даже не о нашем мире, в котором нам всем приходится жить. Я говорю совсем о другом… черт, не знаю, как выразить. И не гони так. Когда, когда это началось? Ты добр и нежен, у тебя ранимое и страдающее сердце. И тебе самому это страшно нравится, нравится погружаться в свои переживания - это наполняет тебя гордостью за свою исключительность. И при всем этом… однажды ты возомнил… или, не знаю, как и когда это пришло.
- Юрка, ты порешь какую-то чушь, понять которую я просто не в силах. Мы что, на Внуковский аэропорт едем?
- Нет, нам дальше. Смотри, сейчас спуск будет, а там гибедедешники всегда пасутся, притормози.
- Не учи отца жить, понял. У меня ощущение, что ты меня собираешься в толчок опустить…
- Может быть, очень может быть, что я не прав. Теперь я был бы счастлив, если бы оказался неправ. Ты все делаешь правильно, ты все делаешь здорово. Все вокруг тобой должны просто любоваться и гордиться тобой. Да это и происходит сплошь и рядом. Ты все делаешь правильно, вместо того, чтобы делать… черт, слов не хватает.
- Меня это начинает…
- Ты просто заткнись и слушай. Может это и бред, но он лучше того бреда, чем тот, который ты сегодня видел во сне.
- Я тебе не рассказывал про сегодняшний сон. Не рассказывал, точно.
- Ты много сегодня рассказал. И про сны должен был рассказать, потому что они должны быть, мне кажется. Если бы не этот разговор, я бы на тебе крест поставил. Звучит жестоко, но… давно так решил, в апреле еще…
- Вот те…
- … с клюквой квас? Так кажется? Вон на том перекрестке, налево, на бетонку съезжай. И полегче, колдобин хватает.
- Куда же ты меня завез?
- Это куда же вы себя завезли, Ваше Величество? Я Всея Руси?
- А по мордам за такие речи?
- Можно, но позже. У третьего участка тормози. Приехали. Объясняю популярно, то, что ты должен был знать. Это дачка, вернее садово-огородный участок покойного Максимыча. По наследству, опять же покойного друга моего Виктора. А теперь, выходи из машины, чего прилип.
От запаха дыма сжигаемых листьев и ботвы, от сладковатого запаха свежесвареного фруктового варенья, от солнца, ласково потрепавшего его по лицу, закружилась голова.
- Бабоньки, а-у-у… где вы? Гостя я вам привез незваного и негаданного. Выходите, встречайте.
Из садового домика три на четыре, с одним оконцем, с летней кухонной пристройкой, под крышей рубероидом крытой, дверью скрипучей шаркнув, вышли на крылечко две молодые совсем женщины. Ужасно похожие друг на друга – сестры Варя и… Люба.
***
