Догнал ты эту морковку? Так и висит она у тебя спереди, как перед обычным осликом, - ВиктОр хихикнул. - Бежишь, бежишь, а жить некогда.
Мишка оставался невозмутимо пьян:
- Это моя мечта, дружище, - произнес он, закончив разливать по рюмкам.
- Да какая же это мечта ? – возразил ВиктОр. - Это не мечта, это цель, да и то пустая, фальшивая. А мечта - это, брат, понимаешь –МЕЧТА-А-А!.....
ВиктОр закрыл глаза и покачивался из стороны в сторону, словно словами боялся запачкать то, что он понимал под мечтой. Но молчание его никак не подействовало на Мишку, который сунул ему рюмку в свободную от подбородка руку со словами: - Да что ты заладил – «мечта, мечта». Ты и раньше был идеалист, идеалистом и остался, только старым теперь.
Произнесенное Мишкой слово вернуло ВиктОра к действительности. Уже второй раз он слышал от своего младшего друга это слово и тут же вспомнил про тот первый раз, про ту первую встречу в их взрослой жизни, когда они после долгих лет разлуки с интересом разглядывали друг друга, словно с разных берегов реки жизни. Уже забылось по какому поводу было сказано в его адрес это слово, но помнилось то удивление, которое он испытал, услышав его вдруг в исполнении Мишки - того Мишки, который в детстве ходил с пузырями из носу и с открытым ртом, хвостиком бродя за ним по пятам. ВиктОр не мог не помнить своего замешательства от брошенного в его адрес « идеалиста», не понимая в каком смысле оно сказано и как его расценивать - унизительно или уважительно? Он так и не смог найти тогда никакого ответа на это Мишкино слово, хотя внешне выходило так, что Мишка вот не идеалист и все имеет по жизни что надо и сверх того, он держит ее за хвост, эту жизнь, и она тащит его вперед, к цели. А вот он, ВиктОр, идеалист и от этого он не имеет ничего того, чем обладает Мишка. Наверное, это и хотел ему объяснить Мишка в ту первую встречу, оставившую за Мишкой последнее слово. ВиктОр точно помнил, что тогда, пятнадцать лет назад, слово это никак не задело его. Он больше огорчался тому, что не смог дать ответ. Это не давало ему покоя трудно сказать сколько времени, пока он не нашел его – ответ, порадовавший его. Ответ давал право на существование и его берега, на котором живет он, а не только того, с которого Мишка бросил в него это слово.
Теперь, вновь услышав его, ВиктОр чувствовал себя во всеоружии. Он выпил предложенную рюмку, отодвинул в сторону тарелки, что – то грохнулось на пол, но ВиктОр ничего не замечал:
- Вот ты говоришь – «идеалист». А меня это радует… да. Все лучшее в этом мире создано идеалистами, потому что они воплощают свои идеалы в жизнь, а вы, материалисты, бизнесмены – супермены хреновы, всю жизнь пользуетесь тем, что создали идеалисты, наживаетесь на этом, да еще над ними же и насмехаетесь. Да… Вы всего лишь кошельки с ручками и ножками. Вам дано делать деньги, и не дано мыслить, бедолаги. И я знаю, что я не хочу так, как ты, как вы.
Мишка, еще не дослушав, повернулся в его сторону и пьяно зашептал в ухо: - Уважа-а-а-ю-ю!..Да… ува-а-жа-а-ю! Я вот накоплю свой миллион и тоже стану идеалистом. А пока, брат, некогда…. Потом пошлю все к черту и начну мыслить, а то я все считаю, да считаю.
Оба они были в том состоянии, когда начинают уважать друг друга и любить все человечество, и оба чувствовали это, связанные неразрывными узами детства. Неожиданно Мишка произнес торжественным тоном:
- Слушай, Витюха, а ведь ты – хорчел, да … . Хорчел ты…. И я всегда это знал… И в детстве знал… И потом…. И всегда…, - слова с трудом давались Мишке, словно он устал их произносить.
Глаза ВиктОра расширились:
- Не понял… Переведи… Английский я знаю… Это не оттуда… Это на каком языке ты меня кроешь?... Идеалиста тебе мало?... .
- Да нет же, брат, это русское слово…Да …. Даже новорусское . Неужели не слышал?
- Хорчел – это значит – хор-о-о-ши-и-й че- ло-о-в-е-е-к, - пропел Мишка, продолжая обнимать друга в надежде на благодарную реакцию. Но ВиктОру его слова не понравились:
- Нет… . Не слышал я такого слова – хорчел. Поганое оно какое-то и не нравится мне совсем. Хорчел, - повторил он. - Б-Р-Р-Р ! Словно хорек какой–то! … Хороший человек – он и есть - хороший человек. И не надо его обзывать никакими хорчелами.
Он замотал головой:
- Дурь все это. Вон в девяностые годы уже придумали другое слово - «ЛОХ» . Все хорошие люди для новых русских вдруг оказались лохами…. Ладно, ты хоть меня вместо лоха назвал по старой дружбе – идеалистом. ВиктОр говорил, и слова отрезвляюще проветривали его голову, ни в коей мере не выветривая симпатии к Мишке.
- Ну да…да…да…..лох…да, - часто–часто закивал головой Мишка, поддакивая, и было видно, что язык его привык к употреблению этого слова, как и хозяин его привык жить в окружении лохов.
Длинная речь ВиктОра отрезвляюще подействовала и на Мишку, который снова потянулся к бутылке и заоправдывался:
- Витюха …друг… Лохи – они там, - он махнул рукой за окно. - А ты мой друг, братан по детству, да…. .
Они снова выпили. Пока Мишка морщился вместо закуски, ВиктОр заговорил:
- Мы с тобой как братья, конечно….да. Нас роднит детство… Тогда мы с тобой бродили в коротких штанишках по одной речке … да. Теперь река эта бежит, шумит, все смывает прочь, что не может устоять, а мы с тобой на разных берегах, и я на том берегу, где лохи, вместе с ними я. ... Ты и сам это знаешь, Мишаня.
- Какая – то ерунда получается, - спохватился Мишка. - Пили мы с тобой, пили, - он пнул ногой под столом пустые бутылки и те своим звоном подтвердили его слова, которые он продолжил. - Пили, а разговоры какие–то трезвые получаются. Да черт с ними со всеми – с миллионами, с лохами. Хорошо, что ты есть, братан, хорошо, что можно с тобой поговорить за ту жизнь, которая была, из которой мы выросли. Понимаешь, ВиктОр, ты хороший человек, да. Мы с тобой когда – то жили, давно, и даже не слышали этих слов, я это теперь понимаю. И тогда это было нормально. Вокруг нас были одни хорошие люди, ты вспомни, - он толкнул в бок ВиктОра. - Твои родители, мои, соседи все по дому нашему.
ВиктОр молча кивал головой - возразить тут было нечего. - Ведь в березовом лесу, где растут одни березы, никому не придет в голову каждое дерево называть березой – их просто называют деревьями и любому понятно, что речь идет о березах. Так и в нашем детстве – мы жили среди хороших людей, и не было никакой нужды повторять эти слова. Удивительно! – поразился Мишка своему открытию, про которое тут же забыл, снова потянувшись к бутылке и не замечая того эффекта, что произвели его слова на друга.
Виктор Петрович в этот момент понял, что недолго он радовался обретенной высоте, на которую вознес его ответ про идеалиста, потому что последние Мишкины слова снова повергли его в пучину размышлений, выход из которых терялся в пьяном тумане.
Мишка в это время как ни в чем не бывало продолжал разливать по рюмкам и рассуждать:
- Ты пойми, Витюха, раньше – это было одно, а теперь – совсем другое.
После стадии человеколюбия он перешел в стадию философствования:
- Тут даже не понять что из чего проистекает: то ли тогда люди были хорошие, потому что время было хорошее, или же время было хорошее, потому что хорошими были люди? Черт его знает. Вроде бы бытие определяет сознание - это любой троечник от философии знает, и если исходить из этого – тогда получается, что люди были хорошими от хорошей жизни тогда, в нашем детстве. А потом вдруг жизнь - п-ш-ш-и-и-к! Испортилась, - Мишка развел руками. - И все-е-е! Хорошие люди разом вымерли. Где они теперь, хорошие люди? А-а? Где вы? - он дурашливо заглянул под стол. - Нету их нигде. Нету. А мне повезло…. Я с давних пор знаю, что ты – хорчел…. То бишь, прости, хороший человек и таким остался до сих пор, иначе б мы с тобой не выпивали тут в обнимку. Только пойми ты, друган, - не унимался Мишка. - Хороший человек - это не профессия, не должность, без которых никуда по жизни, на это сейчас не смотрят, да и некогда сейчас людям быть хорошими людьми. Но несмотря ни на что, - Мишка встрепенулся, стряхивая тяжесть опьянения. - Я жутко рад, что у меня есть друг, который просто хороший человек, да! – и он грохнул кулаком по столу вместо точки в своей речи.
Очередная бутылка закончилась, но пить ВиктОру больше не хотелось, точнее, он больше не мог пить. Он чувствовал, что у него хватит сил только на то, чтобы перевести все в шутку и закончить этот неожиданный разговор.
- Послушай, Мишаня, - непринужденно начал он, хотя говорить ему было все трудней – путались и мысли в голове, и слова на языке. - Давай не будем … э… про хороших людей… не будем. Раз уж они все равно вымерли, да… Я одно знаю…. со времен Некрасова, да …скажу тебе, что был давно – давно в России … такой поэт … он не просто был – он писал стихи, да, стихи…. так вот еще в те времена он, сказал миру кому на Руси хорошо живется, да…. И ты знаешь – кому? – он уперся лбом в лоб Мишке.
- И кому же? – словно в полусне прошептал тот, тоже упираясь в лоб ВиктОра, у которого нашлись силы на ответ:
- Ясно кому, Мишаня – тому, кто до смерти работает ну и до полусмерти пьет, да – тем и живется хорошо. Так выпьем же за то, Мишаня, чтоб нам жилось хорошо и не будем трогать хороших людей!
Но тост этот оказался чисто теоретическим, потому что им было так хорошо, что дальше некуда и организмы их отказывались подчиняться действительности. Действительность для них прекратилась. Они погрузились в сон тут же за столом.
Проснувшись утром, ВиктОр обнаружил, что лежит на диване. Он открыл глаза и взглядом уперся в потолок. Потолок был цвета первого снега, но Виктору Петровичу казалось, что вся белизна перечеркана одним словом и от этого слова у него рябило в глазах: ХОРЧЕЛ.
- Надо же! – ругнулся ВиктОр Петрович, возвращаясь к привычным мироощущениям ВиктОра. - Вот допился! Всем чертики мерещатся, белочки, а у меня в глазах буквы пляшут. Какое все же мерзкое слово. Если б не Мишка, то за него можно бы и в морду заехать. Новые времена принесли много слов – поганок, которые и душа не переваривает, и слух отторгает.
ВиктОр лежал и чувствовал, что пить он не хочет, есть он не может, а вот насчет встать с дивана он еще не понимал – не может он этого или не хочет, потому что не пытался этого сделать. Он повернул голову в сторону стола и не обнаружил ни следов застолья, ни следов Мишки. Несмотря на ранний час, его ритм жизни делал свое дело, и Мишка снова был в погоне за своим миллионом. ВиктОр с радостью обнаружил, что мысли его не путаются и что хотя бы думать он может безболезненно и без последствий для организма.
ВиктОр понимал, что хмель скоро, потихоньку, выветрится из головы, надо только подождать, но гораздо дольше останутся в голове слова Мишки про хорошего человека. Нет, не хорчела – это слово пусть останется в употреблении новых русских, если оно хоть как – то помогает им смягчить злобу на факт существования хороших людей, непохожих на них. ВиктОр не хотел об этом думать. Мысли его были о другом: За что, за какие заслуги его можно было назвать хорошим человеком? Он никогда не задавал себе этот вопрос и если бы не Мишка, то вряд ли бы когда – нибудь у него такой вопрос возник в череде постоянных дел и забот. Сейчас все дела и заботы ждали, когда ВиктОр будет в состоянии их решать и
