Август 1994 года. Деревня Заозёрье, которая через месяц исчезнет под водой.
Они приехали на рассвете. Двое. Мужчина и женщина. Ему тридцать восемь, ей тридцать пять. Никто не знал, зачем они приехали в мёртвую деревню, которую уже расселили, где осталось только три дома да старый колодец на взгорке. Местный объездчик видел их машину — ржавые «Жигули» шестёрку — припаркованную у бывшего сельсовета. Но не стал прогонять. Люди едут прощаться. У каждого своя память.
Катя и Серёжа. Они дружили с детства. Вместе бегали на речку, вместе ловили пескарей, вместе прятались в колодце, когда шёл град. А в 1989 году, летом, закопали капсулу времени. Было им по двенадцать и пятнадцать. Серёжа написал на листке: «Я хочу стать моряком и увидеть океан. Серёжа». Катя написала: «Я хочу выйти замуж за Серёжу. Катя». Это был секрет. Они закопали в жестяной банке из-под кильки под третьим деревом от колодца. И поклялись: вскрыть через двадцать лет. Или когда деревню затопят. Какой срок наступит раньше.
Раньше наступило затопление.
Плотину достроили в девяносто первом, но воду спустили только в девяносто четвёртом, в сентябре. У деревни оставался ровно месяц. Дома уже стояли пустые, с выбитыми стёклами, с вырванными дверями. Кое-где на стенах остались обои с медвежатами, с розами. Кое-где — иконы, которые не смогли унести. Кое-где — грамматические ошибки на плакатах: «Да здравствует новая жизнь!» Всё это должно было уйти под восемь метров воды.
Катя сказала, когда вылезла из машины:
— Кажется, здесь была та дорога. Нет, та, левее.
Серёжа молчал. Он смотрел на деревню, где провёл всё детство, и не узнавал её. Дом его бабушки — крыша провалилась. Дом Катиной тётки — заколочен крест-накрест. Магазин, где они покупали «Буратино» за копейку — вывески нет, только буква «М» на кирпиче.
— Пойдём, — сказал он.
Они пошли через бурьян по пояс. Было сыро, хоть и август. Небо висело низкое, ртутное.
Колодец нашли сразу — он торчал как чёрный палец из земли, сруб уже покосился, крышка сгнила и провалилась внутрь. А вот третьей ивы не было. Ивы вообще не было — ни третьей, ни первой. Ветлы спилили под корень, когда строили дорогу для самосвалов.
— Чёрт, — выдохнула Катя. — Как мы теперь найдём?
Серёжа достал из кармана смятую тетрадную страницу. На ней был нарисован план. Двадцать лет назад он был пионером и делал всё основательно: замерил шаги от колодца до дерева, нарисовал схему, даже стороны света пометил.
— Двенадцать шагов на юго-восток, — сказал он. — Там был пень. Старый пень от сломанного вяза. Мы под ним закопали.
Они пошли на юго-восток. Считали шаги. Один, два, три… На десятом Катя споткнулась о бетонную плиту, которой раньше здесь не было.
— Это от фундамента, — сказала она. — Дом сносили. Значит, координаты сбились.
Серёжа выругался. Он начал копать ногой землю, раздвигать крапиву. Катя смотрела на небо. Ей казалось, что время сжимается, как пружина. Через месяц здесь будет дно водохранилища. Через месяц никто никогда не вспомнит, что была эта деревня, эти люди, этот колодец.
Они копали час. Другой. Серёжа нашёл ржавую лопату в чьём-то огороде. Катя срезала крапиву ножом. Пот стекал по лицу. Уже смеркалось.
— Брось, — сказал Серёжа. — Не найдём. Да и что там? Детские письма.
Катя не ответила. Она села на траву и заплакала. Не потому, что не нашла капсулу. А потому, что поняла: всё, что было в той жизни — чистой, светлой, пахнущей парным молоком и пирожками с черникой — она отдала за эту: съёмные квартиры, бессонные ночи, работу в три смены. Она так и не вышла замуж за Серёжу. Он женился на другой, развёлся, растил сына один. А она всё ждала чего-то. Или кого-то.
— Серёж, — сказала она, не поднимая головы. — Ты помнишь, что я написала в той записке?
Он молчал долго. Потом сел рядом.
— Помню, — тихо сказал он. — Я тоже написал неправду. Я не хотел быть моряком. Я хотел, чтобы ты была счастлива. И написал ерунду, чтобы ты не догадалась.
Она подняла глаза. В них стояли слёзы.
— А я… — начала она.
— Знаю, — перебил он. — Всегда знал.
Они сидели молча, пока не стемнело совсем. Звёзды в тот год были яркими — не то что теперь, когда всё засвечено городами. Катя подумала: хорошо, что плотина ещё не запущена, хорошо, что можно услышать сверчков, почувствовать ветер, а не только запах бетона и мазута.
Вдруг Серёжа вскочил.
— Иди сюда!
Он копал в другом месте — метрах в пяти от того, где копали раньше. Лопата звякнула о металл. Катя подбежала. Они отгрёбли землю руками — и вытащили банку. Не из-под кильки, а из-под сгущёнки, белую с синим, всю в ржавчине.
— Это не наша, — сказал Серёжа.
— Открой.
Банка не открывалась — прикипела. Серёжа ударил ножом по крышке, потом ещё раз, ещё. Крышка поддалась. Внутри лежал свёрток из газеты «Правда» 1985 года. В свёртке — обручальное кольцо. Старое, потёртое, с гравировкой: «Аня + Гриша, 1947».
Катя взяла кольцо в руки. Оно было тёплым, хотя пролежало в земле почти десять лет.
— Кто такие Аня и Гриша? — спросила она.
Серёжа пожал плечами. Он не знал никаких Гриш в Заозёрье. Но Аня… Аня была его бабушкой. Анна Павловна, умерла в 1986-м. Её муж, Григорий — дед Серёжи, пропал без вести на войне в 1943-м.
— Не может быть, — прошептал Серёжа. — Дед пропал под Смоленском. Они даже могилы не нашли.
Он сидел и сжимал кольцо. И вдруг ему стало ясно: бабушка знала. Она знала, что Гриша не погиб. Он вернулся. Но не пришёл в дом. Почему? Он закопал кольцо здесь, под ивой — той самой третьей ивой, которая была свидетелем чужих клятв. Или не он? Может, это бабушка закопала? Чтобы забыть?
— Надо узнать, — сказала Катя. — Пока деревню не залило. У нас месяц.
Они не спали всю ночь. Объездили соседние деревни, где ещё оставались старики, помнившие довоенную жизнь. В Заречье нашли бабку Клавдию — ей было под девяносто, но память держалась ясно.
— А, Гриша Горелов, — сказала бабка Клавдия, грызя сухарь. — Вернулся он. В сорок шестом. Только не в деревню, а в соседнюю, в Березняки. Женился там на другой. А Анне твоей написал письмо: «Прости, я уже не тот». И кольцо бросил в колодец. Только не в тот колодец, что у вас, а в старый, за огородами. Видать, не туда бросил.
— В тот колодец? — переспросил Серёжа.
— Ага. А потом колодец тот засыпали. И кольцо там и осталось. Только как оно к вам под иву попало — не знаю. Это уж сам Гриша, наверное, перепрятал. Или Аня твоя. Бабы — они такие.
Серёжа вернулся в Заозёрье к рассвету. Катя ждала его у колодца. Он рассказал. Она слушала и смотрела на кольцо, которое лежало на сгнившей крышке колодца.
— Что будешь делать? — спросила она.
— Не знаю.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — Катя взяла его за руку. — Я написала тогда, в капсуле, неправду. Я написала: «Я хочу выйти замуж за Серёжу». А правда в том, что я хотела, чтобы ты был счастлив. С любой. Просто был.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже написал правду во втором письме.
— Во втором?
Он кивнул.
— Я положил в банку два листка. Первый — про моряка. Второй — настоящий. Я заклеил его в конверт и написал: «Вскрыть, когда Катя выйдет замуж». Я думал, ты выйдешь, и тебе будет смешно. Но ты так и не вышла.
Катя засмеялась сквозь слёзы.
— А что там, во втором?
— «Катя, я тебя люблю. Сережа».
Банку они так и не нашли. На следующий день пошёл дождь, земля размокла, сдвинулась, и найти место стало невозможно. Через месяц Заозёрье ушло под воду. Колодец залило первым.
А кольцо Серёжа отдал Кате.
— Храни, — сказал он. — На память. И не о той любви, которая не сбылась. А о той, которая была правильной, просто мы не успели.
Через полгода они поженились. Катя носила то самое кольцо — бабушкино, найденное в чужой капсуле. Иногда, в тихие вечера, они вспоминали Заозёрье. И им казалось, что они слышат звон колокольчиков — не настоящих, а тех, что висели на коровах, когда они были детьми.
Кольцо до сих пор у них. Если когда-нибудь увидят его, знайте: капсула времени иногда открывается не в тот год, когда надо, а ровно тогда, когда надо.
И третьей ивы больше нет. Но любовь, которую закопали под ней, не утонула.
