*Осень 1983 года. Посёлок Гусь-Хрустальный.*
Когда дед умер, Никите было двенадцать. Он не плакал. Он стоял у гроба и смотрел на жёлтое, как старая простыня, лицо, и думал только об одном: кто теперь научит его плавить стекло так, чтобы внутри рождался пузырёк воздуха, похожий на пойманную звезду?
Мать сказала: «Наследство делить нечего. Халупа да инструмент. Никита, если хочешь, забирай его мастерскую, но через год мы всё равно переезжаем в город». Никита кивнул, хотя переезжать не собирался. Он пошёл в мастерскую на следующий день после похорон.
Мастерская пахла гарью, пылью и чем-то сладким — старым мёдом, который дед держал в банке для чая. Узкое помещение с одним окном, выходящим на пустырь. Длинный верстак, заваленный трубками, горелками, формами. На полках — фигурки. Тысячи фигурок. Кошки, собаки, лошади, деревья, люди. Дед делал их всю жизнь. Туристам продавал на ярмарке за копейки, а себе оставлял самые лучшие.
Никита любил разглядывать их по ночам, когда дед уже спал. Он брал фигурку в ладонь и подносил к керосиновой лампе (света в мастерской не было — только лампа и отблески от горелки). Внутри стекла танцевали тени.
В тот вечер он нашёл то, чего раньше не замечал.
Среди обычных зверей и птиц стояла маленькая фигурка мальчика. Он был неестественно тонким, прозрачным, как слеза, и смотрел не вперёд, а назад — через плечо, туда, где лежала тень. Никита взял её, и в ту же секунду лампа моргнула. Или показалось.
— Странный ты, — прошептал он фигурке.
Мальчик в стекле улыбался. Нет, не улыбался — там, где должны быть губы, была тонкая трещина, похожая на усмешку.
Никита перевернул фигурку. На донышке дед выцарапал иглой: «1965, Соня».
Соня. Никита никогда не слышал этого имени. Он перебрал в памяти всех родственников, соседей, знакомых деда — такой не было. Может, герой фильма? Дед не смотрел кино. Может, внучка какая? Но у деда была только мать Никиты и он сам.
Он положил фигурку обратно и пошёл спать. Но стеклянный мальчик не выходил из головы. Той ночью Никите приснился сон: пустой зал, где нет стен, только бесконечные стеллажи с фигурками. Он идёт между ними, а в конце стоит женщина в чёрном платке и держит на ладони ту самую фигурку. Женщина поворачивается — и у неё лицо матери, но не матери, а кого-то другого, чужого и одновременно родного.
«Отдай, — говорит женщина. — Это моё».
Никита проснулся в поту.
Утром он полез в дедов сундук — старый, обитый жестью, с замком, который открывался гвоздиком. Там лежали письма. Десятки писем, перевязанных синей лентой. Все адресованы: «Соне, г. Гусь-Хрустальный, ул. Набережная, 17». И ни одного ответа.
Никита достал первое письмо, датированное 1958 годом. Дед писал кривым, но красивым почерком:
«Соня, прости, что тогда убежал. Я испугался. Мать сказала, что ты „не нашего круга“. А мне плевать на круг. Я сделал тебе фигурку — маленького мальчика, который всегда будет смотреть на тебя, даже когда ты отвернёшься. Он похож на меня. Возьми его, пожалуйста. Я оставлю его на старом месте, под третьей ивой. Ты знаешь, где это»
Никита перечитал письмо три раза. Потом второе, третье, десятое. В каждом — боль. Дед умолял, просил прощения, рассказывал о фигурках, которые он делает для неё. «Стеклянный мальчик», «Стеклянная девочка», «Стеклянный дом». В последнем письме, 1967 года, всего одна строка:
«Соня, я похоронил мать. Я свободен. Но ты уже замужем. Я видел тебя вчера у магазина. Ты не заметила меня. Фигурка всё ещё ждёт тебя под ивой. Приди, пожалуйста. Хотя бы взглянуть».
Подпись. И больше ни одного письма после 1967 года.
Никита закрыл сундук. Ему стало страшно и холодно, хотя в мастерской было тепло. Он взял фигурку стеклянного мальчика, сунул в карман куртки и вышел на улицу.
Набережная улица. Её снесли в 1975-м, когда строили новую плотину. Старых ив тоже не осталось — их спилили под корень. Никита пошёл туда, где когда-то был берег реки. Сейчас там стоял бетонный забор и горы мусора.
Он стоял и сжимал в кармане стеклянного мальчика, который смотрел назад. И вдруг понял, что должен найти Соню. Должен. Даже если это займёт годы.
Мать, когда он спросил, поморщилась:
— Соня? Ах, это та, из-за которой твой дед чуть не повесился в молодости. Дочь директора завода. Её сосватали за какого-то московского инженера. Она уехала. А дед остался. Всю жизнь на неё фигурки делал. Дурак.
— Она жива?
— Откуда я знаю. Какая разница?
Никита не стал спорить. Он пошёл в городской архив. Две недели копался в пыльных папках, пока не нашёл запись о браке: «1965 год, Соня Мельникова (в девичестве — Орлова) и Виктор Степанович Градов». Место жительства: Москва, Ленинский проспект.
А дальше — тишина. Никаких других записей. Ни смерти, ни развода.
Никите повезло. В 1984 году его мать всё-таки переехала в Москву — к новой работе. Никита поехал с ней, но жить стал отдельно, снимал угол. Поступил в ПТУ на стеклодува — не потому, что хотел, а потому что дед велел: «Передашь ремесло дальше». А по вечерам искал Соню.
Он обзвонил всех Градовых в московской телефонной книге. Тридцать семь фамилий. Никто не знал Виктора Степановича. Он ходил по адресам, стучался в двери. Ему открывали чужие люди, злые или равнодушные.
Прошёл год. Потом второй.
В 1986 году, в марте, он зашёл в старую московскую коммуналку на Ленинском — последний адрес по списку. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в халате, с сигаретой.
— Вам кого?
— Я ищу Соню Градову. Или её мужа Виктора.
Женщина выпустила дым в лицо.
— Соня умерла. В 1980-м. Рак. А Виктор съехал куда-то, давно. Да вы проходите, что ли. Чай будете?
Она рассказала, что Соня жила здесь с мужем до самой смерти. Детей у них не было. Виктор работал инженером, потом запил, потом ушёл в другую женщину. Соня болела три года, ухаживать за ней было некому. Умерла в одиночестве.
— А вещи её где? — спросил Никита.
— Так всё выбросили. После смерти квартиру новой семье дали. Домком только фигурку какую-то стеклянную выкинул — мальчик, что ли? Я хотела взять, да муж сказал — барахло.
Никита побелел.
— Куда выбросили?
— Да в мусорку, куда ж ещё. Это ж в 1980-м было. Шесть лет назад.
Никита вышел на улицу. Сел на лавочку. Достал из кармана свою фигурку — стеклянного мальчика, который смотрел назад. Того самого, которого дед оставил под ивой в 1965-м. Никита нашёл его в мастерской, но второй — тот, что был у Сони, — погиб.
Он просидел так до вечера.
А потом пришла мысль. Он вернулся в общежитие, достал из ящика стола последнее дедово письмо — то, где было «Приди, пожалуйста. Хотя бы взглянуть». И перечитал его снова. И заметил то, чего не замечал раньше.
На обороте, мелко-мелко, почти невидимо, дед написал:
«Если ты не придёшь, я всё равно буду тебя ждать. А когда умру, пусть внук передаст. Не фигурку. А вот это…»
Дальше строка была зачёркнута. Но если поднести письмо к лампе, под зачёркнутым читалось:
«Скажи ей, что я простил. Она не виновата, что выбрала его. Я сам не решился прийти. Я трус. Но фигурка — это я. Тот самый стеклянный мальчик, который не смог уйти. Он всегда будет смотреть ей вслед. Даже из могилы».
Никита заплакал в первый раз с тех пор, как умер дед.
Он не стал искать могилу Сони — нашёл бы, но понял, что это уже не важно. Фигурка, которую он держал в руках, была не просто стеклом. Это была душа деда, застывшая в прозрачной слезе. И пока Никита хранил её, дед не умирал до конца.
Он так и не вернулся в Гусь-Хрустальный. Стал мастером, открыл свою мастерскую в Москве. А стеклянного мальчика поставил на самое видное место — чтобы тот смотрел не назад, а в окно, на улицу.
Иногда, по ночам, когда в мастерской никого не было, Никите казалось, что фигурка поворачивает голову. Но он никогда не проверял — боялся увидеть то, что увидел дед: лицо женщины, которую нельзя забыть, даже если проживёшь сто лет.
В 2010-м году Никита умер. Перед смертью он попросил положить фигурку ему в гроб. Дочь спросила: «Зачем?» Он ответил: «Так надо. Он ждал её 50 лет. Теперь пусть догонит».
Говорят, после похорон кто-то видел на могиле Никиты старую женщину с чёрной тростью. Она постояла, пошептала что-то и ушла. Могильщики сказали, что она приходила не к Никите — к его деду. И что в руке у неё была точно такая же стеклянная фигурка, только в чьей-то другой могиле.
