– Ну? – голос гостьи срывался, она явно старалась держаться и казаться лишь слегка заинтересованной, да и то, из показной тоски забредшей, но вопрос, заданный ею, волновал её всерьёз и она не могла справиться с собой до конца.
Инге не ответила сразу – знала, если сразу сказать, то эффект будет не такой, не старалась, мол, вовсе, а так брякнула, чтобы оправдать полученное золото.
– Путь тернист твой, дитя, – сказала Ингве медленно, как бы разбирая в кольцах дымовой завесы дотлевающих трав незримую для гостьи судьбу. На самом деле не нужны были ей ни кольца дыма, ни травы, ни заглядки на ладони – всё и без того работало, шептало тёмное слово в самой её голове незримой тенью, и не ошибалось. Но люди, как оказалось, верят охотнее в то, что привычно.
Ингве не знала откуда это пошло. Может быть какая-то первая целительница, не умеющая исцелять настоящей силой, чтобы не выдать своего отчаянья, растерла какие-нибудь корешки в чашке, да подожгла? А может быть, не зная хватит ли собственных сил, перетёрла пару травинок, как лечили прежде?
Но люди верят тому, что видят и вдыхают. Их убеждает трава, свисающая с потолка скудного и захламлённого жилища, но не всегда убеждает слово. А от травы проку нет, Инге из неё отвар готовит да сама пьёт. А так – пыль пылью!
– Тернист и страшен, – продолжила Ингве, – ждут тебя два врага. Две женщины. Одна будет старше тебя, а другая моложе, и вторая придёт тогда, когда ты постареешь.
Инге не творит магию. Голос сказал ей всё. Другой вопрос, что Ингве этого не нужно. Ей нужна правда, чтобы знать что можно сделать, но не для того, кто приходит, а для себя.
Долго и долго рассказывала Ингве о соперницах. Они, откровенно говоря, и правда были, висели двумя гостьями в жизни пришедшей, но это ли удивительно? У какой красавицы нет соперницы?
Ингве же свой труд верно знала. Так всё расписала, что соперницы чуть ли не у порога её дома караулят, да ждут, когда она выйдет. Неудивительно, что гостья, едва не теряя сознание от ужаса, воскликнула:
– Помоги же!
– Помочь? – Ингве взглянула на неё испытующе. – Нет, и не проси, помогать не стану. Там нужны силы тёмные на службу, там и готовиться надо, и не всякое дело взять на себя можно…
– Плачу сколько скажешь! – гостья чуть со скамьи не упала, так рванулась к Ингве.
Замахала руками Ингве. Знала верно – гостья сейчас на всё согласится, а Ингве того и надо.
– Назови цену! Ты знаешь чья я дочь, и знаешь, что в моём доме есть что взять!
Ингве вздохнула:
– Вопрос-то не в том, что взять и сколько, а в том, как жить с этим. Я-то уже стара, сама видишь, мой суд перед богами уже скоро, а как я предстану перед ними с руками по локоть в крови? А?
– А нельзя ли… – гостья нервничала. Она хотела спасения, хотела решения от таинственных соперниц, впрочем, таинственных только для Ингве, потому как про себя гостья уже явно определила кто это. Может и сама подозревала?
– Всё можно, – ободрила Ингве, – только всё цену имеет. И не только в золоте, девочка. На себя надо взять, если очень уж хочется. Самой отвечать перед богами!
Когда Ингве была моложе, она брала на себя и не такое. Брала легко, безо всякой оглядки, а с годами страх пришёл – а ну как ждут её на той стороне? Даром, что для богов старается, не для себя одной – счёт-то страшный! И не все боги милостивы. Одни дают, другие берут, а третьи судят. Опасно Ингве на себе всё держать!
– За всё отвечу… – гостья в ужасе и в исступлении. Она сама не понимала о чём говорит и на что соглашается.
– Не бойся, не страшно это, – Ингве заулыбалась, поднялась со скамьи. Пора было действовать. – Ты приходи ко мне через две луны, я тебе дам кое-что… только смотри, кому обмолвишься, тебе же беда и выйдет!
Упорхнула гостья. Напуганно-счастливой птицей растворилась, только по полу прошуршали её ткани.
– Чего прячешься по углам? – спросила Ингве, безошибочно угадав присутствие тоненькой девчонки. Давно её почуяла, да ругаться не собиралась – это хорошо, когда смена подрастает. Хорошо даже тогда, когда любопытствует. Только девчонка на саму Ингве не похожа, в честь и добродетель играет. А сдались они кому?
Зашумело, задвигалось, выскользнула из тёмного угла и Айна, потупилась, голову опустила.
– Подслушивала? – засмеялась Ингве, но без злости, по-доброму. – перенимай! После пары-тройки лет на смену мне встанешь.
Айна вскинула голову, затем сказала куда резче, чем, наверное, и сама планировала:
– Не стану.
Ингве только усмехнулась. Она такой же была когда-то. Также подобрали её сироткой, также заставляли прибирать по дому и в земле, а на досуге, вернее, не на её досуге, и подучили. Мастерство, оно, подлое, всегда нужно. Боги голодны. Боги любят жертву, но не любят просить. Почему-то они считают, что люди должны догадаться о желании богов, либо вовсе помнит их постоянно.
– Ста-анешь, – нараспев сказала Ингве, поднимая руку. На руке блеснул чёрной змейкой браслет. Ингве не знала откуда он взялся и у кого был в первый раз, но она получила его и намеревалась со временем передать. Так тёмная сила, вечный голос и верная тень были вернее. Так можно было искать и определять сытость высших сил, неважно уже каких…
Для Ингве – определенно дающих.
Для тех, кто к ней приходил – безусловно отнимающих.
Впрочем, люди на своё счастье даже не знали что происходит и как. Они приходили за помощью, приходили искать ответа, а Ингве, точно знавшая как оно будет, рассказывала то, что нужно ей.
Ингве помнила, как впервые у Айны дрогнуло лицо, как сама она побелела, когда Ингве впервые разрешила ей быть «в уголке», когда к ней пришли очередные гости. Они искали своего сына, и Айна знала, чуяла, что он мёртв, власть Ингве была сильна, её знание расползалось ядовитыми клубами по всему её жилищу. Даже Айна тогда поняла, что для того, кто пропал и которого столь горестно ищут, всё кончено.
Но Ингве, постояв минуту над чашей, в которой плавали ненужные травы, просияла лицом и сказала:
– Жив! Только страдает. Ему, знаете, ваша помощь нужна. Он болен. Не телом, душой. Его дух в плену.
В плену могилы, конечно, но какая разница? Ингве было нужно, чтобы эти люди пришли к ней снова, и чтобы заплатили ей за её помощь. А ещё, чтобы пропитались надеждой, чтобы их души, впитали в себя сок надежды, чтобы надежда заменила всё на свете, и когда уже она обретёт полную силу, сказать небрежно:
– Умер.
И добить:
– Опоздали.
Тогда надежда разобьётся. Тогда отчаяние будет плотнее. Оно будет насыщеннее, и человек, преисполненный им, поддастся. Его душа будет отравлена, его жизнь будет ничтожна, его надежды уже не склеить. И тогда Ингве скажет, что есть средство, верное средство, надо только согласиться взять на себя этот путь, а уж она позаботится обо всём!
И будет питьё. И будет смерть. Короткая смерть во славу голодных богов. Незаметная жертва, к которой не провести никаких следов. Мало ли что в душах людских? Кто знает какая там тьма?
Ингве могла бы проводить всё короче. Она объясняла это Айне, так, как объясняли когда-то ей:
– Ты будешь слышать голод богов, но кто услышит твой голод? Золото само собой не появится. Служение богам тебя не накормит в наше время. Много их развелось… и жрецов, и богов.
Ингве не поняла в своё время точно так, как не понимала Айна. Это было слишком злобно и слишком цинично, но это оказалось реальностью. На Ингве нацепили браслет, и с тех пор она чувствовала людские судьбы и была тенью в мире богов, которые яростно напоминали о том, что хотят есть души.
Души, ставшие вкуснее от своего отчаяния.
– Не стану. Это подло и мерзко! – в глазах Айны сверкнуло страшное, злобное чувство, какое бывает тогда, когда человек готов дойти до чего угодно, лишь бы отстоять себя и свои убеждения. – Это бесстыдное использование душ, это обман! Это не имеет смысла!
– Подло? Да. Мерзко? Ещё как. Но голодные боги не хотят считаться с нами. Если не кормить их, если не помнить их пусть самым малым, самым ничтожным, а для них жизнь одного-другого – это ничтожность, они станут мстить нам. Всем нам. Боги обидчивы и всегда были такими, – Ингве пожала плечами. Она не знала кто и когда это принял, но знала, что это так. Тени, приходящие к ней, говорили об этом напрямую.
Айна молчала. Вся поза её выражала отвращение, почти физическое, к самой Ингве. Вид у девочки был такой, что Ингве даже на мгновение усомнилась – не перестаралась ли? Может девочка и не та? Подумаешь, сирота. Характер-то не покладистый, как у самой Ингве.
– Использование душ? – Ингве отогнала эту мысль, – умоляю, люди даже не знают, что у них есть душа. Они не знают где она живёт и как выглядит. Зачем им то, что им не нужно? Обман? Ну и пусть так. Людям нужно обманываться. Обман так и был придуман. Когда жили боги, мир был праведен.
Ингве не знала насколько это правда. Просто так убеждали её, и тогда это работало. А может быть, Ингве просто вкусила тогда сытой жизни от своей наставницы и потому даже не стала сильно разбираться? Может потому так легко и поверила?
Ингве взглянула на Айне с сомнением, которое прежде не испытывала. Слова, которые она произносила, были мерзкими и отвратительными, но они сработали для неё когда-то. Почему же она поверила словам? Неужели всё то время её вёл желудок?
Ингве помнила – до того, как попасть к своей наставнице, она голодала. Жар солнца погубил урожай три лета подряд, зимы выдавались же напротив – суровые. Она тогда едва не потеряла сознание от голода, когда оказалась на пороге своей новой жизни и вкусила и сытость, и надёжность. Как легко
