это стёрлось из памяти! С какой благодарной лёгкостью она приняла слова своей наставницы, да позабыла…
Теперь вспоминалось, возвращалось бессмыслицей и осознанием собственной низости и мерзости.
– Я не знаю кто решил, что в этом есть смысл, – сказала Ингве тихим голосом, таким тихим, что Айна вздрогнула. Она ожидала крика. Она ожидала долгой борьбы, но у Ингве уже давно не было сил на борьбу – слишком поздно начала она себе искать замену, слишком долго выбирала и искала того, кто будет ей по нраву. Не нашла в свой срок, осталась с тем, что пришло к порогу.
И всё вылилось в вопросы, на которые у Ингве не было ответа.
– Я правда ничего не знаю, – продолжила Ингве, – я делаю то, что умею. Я приношу нашим богам в жертву души. За счёт же живых жертв я живу хорошо и сыто. Кто-то, наверное, должен это делать. Судьба выделила меня. Теперь я выделяю тебя.
Айна покачала головой:
– Времена меняются. Нельзя сказать, что на всё расчёт богов и уйти так, словно нет на плечах никакой вины.
Ингве хотела огрызнуться, напомнить девчонке, что и она ест хлеб, купленный на золото тех, кто приходил сюда и получал совсем ненужные и неверные предсказания, потому что изначально не был достоин правды.
Она хотела огрызнуться, хотела напомнить, что эта крыша над головой и эти тарелки, и это тепло – словом всё, существуют только за счёт того, что делала Ингве всю жизнь, а до неё делала её наставница. Конечно, с самого истока они все вроде бы служили богам, но и про себя не забывали. Как ей говорили в детстве?
– Плох тот жрец, что помнит лишь имена богов и молитвы, но совсем не знает вкуса вина.
Такая была легенда, а может быть и правда? Ингве не знала. Знала только то убеждение, что истинный жрец должен быть сыт и жить в тепле и уюте, чтобы слышать не урчание желудка, а мысли силы.
Она никогда не задавалась вопросом – оправдание это или правда? – она жила этой верой и убеждение было ей щитом.
– Я долго думала, – Айна вздохнула, – я хочу сказать тебе спасибо. Спасибо за твой хлеб, за крышу, за уют и за выбор. Но я…
Она споткнулась в словах. Готовилась, сразу видно, и всё же не могла произнести неизбежного, чувствовала себя неблагодарной дрянью. Что ж, так и должен чувствовать себя порядочный человек, который покидает и разбивает надежды. А Айна явно понимала, что разбивает надежды Ингве.
– Эти слёзы, эта горечь… – Айна тряхнул волосами, собственные слёзы нашли на её глаза, она заморгала, чтобы не заплакать, сдержаться. – Все эти годы я думала, что смогу. Но я не могу, у меня нет сил смотреть на то, как люди разрывают свои надежды, как они впитывают в себя твои слова, как верят им.
– Людям надо верить, – тихо промолвила Ингве.
Она знала, что этот день придёт. Но на что рассчитывала? На жалость девушки к себе? На то, что её желудок победит всякую совесть как это случилось с нею самой?
– Людям не нужно то, что неправедно и лживо! – возразила Айна. – Я… я не смогу так.
Она отвела глаза. Ингве почувствовала как обида полоснула её ножом по душе.
– Ты уже знаешь куда пойдёшь, не так ли? – спросила она медленно.
И тень богов, та самая тень тотчас запрыгала внутри, отзываясь своей жрице и кормилице:
– Она знает! Она уже давно всё решила!
– Да, – ответила Айна, – извините.
– И куда же? – Ингве не знала, нужно ли это ей знание? Но она торопилась заполнить тишину. Она понимала, что назавтра тишина станет оглушающей, потому что Айна уйдёт. Ей придётся искать кого-то. Заново искать и молить богов, чтоб они были милосерднее. Айна уйдёт в новую жизнь, не справившись с жестокостью этой.
И что тогда? Тишина. Так пусть её не будет хотя бы сейчас!
– Я уйду в пекарню, – сказала Айна. – Мне обещали там дать комнатку и пищу. Заодно я буду учиться.
– печь хлеб? – не поверила Ингве.
– Печь хлеб, – упрямо повторила Айна. – Это будет честным трудом. Трудом, который я выбрала.
Ингве не ответила. тишина пугала её, но она обдумывала ответ. Хлеб! Надо же, хлеб! И как она могла так жестоко ошибаться, когда приняла Айну на порог своего дома? Что ж была так слепа-то? Пекарша!
– Это трудно, – заметила Ингве.
– Это честно. Мне не надо будет лгать людям, что я вижу то, чего нет или делаю то, что не должна. Я не буду их опаивать и скармливать богам, которых даже не знаю.
Ингве почувствовала, как сознание мутнеет. Она едва не сорвалась на крик бешенства от этой спокойной фразы. Фразы, которая вызвала в ней зависть, потому что в своё время Ингве не смогла так легко отказать.
– Что ж, – сказала Ингве с трудом собрав мысли, – что же… это твоя дорога. Я считаю, что ты совершаешь ошибку, но да ладно, это твоя жизнь. Только прошу тебя подумать хорошо – потом будет поздно.
– Я думаю уже три луны, – ответила Айна.
Она была спокойна. Покой вернулся на её лицо, она явно расслабилась, решив, что самое страшное позади. Но может быть так и было. Не все могут выполнять эту работу. Ингве ошиблась. Жаль, придётся начинать с самого начала.
– Три луны?.. иногда человек думает всю жизнь, а всё равно не прав.
– Я решила, – твёрдо сказала Айна.
Ингве вздохнула. Что же, насильно служить не заставишь. Тени тоже молчали внутри её души, не прыгали и не бесновались, обдумывали то, что под силу Айне – отказ от таинственной, но богатой и крепкой жизни. Ну подумаешь – души жертвовать им! Так то ж с людского согласия!
– решила так решила, – Ингве попыталась улыбнуться. – Когда уходишь?
– Я… – Айна вспыхнула, смутилась. – Я хотела просить вас оставить меня здесь до конца недели. Если, конечно, это можно устроить.
Ингве пожала плечами. Она старалась вернуть себе беззаботный и всезнающий вид. Конечно, слабость уже была проявлена и Ингве сама чуяла её, но она могла остаться в маске силы.
– Оставайся, – согласилась Ингве. – А потом иди отсюда, если не передумаешь, мне ещё замену искать. А вообще – ужинать сегодня будем?
Айна просветлела, засуетилась. Готовила она прекрасно, особенно удавались ей пироги, и может быть не так плохо, что она пойдёт в пекари. Вот и сегодня – на столе дышащий, из печи тёплый пирог с яблоками.
Ингве, как сладкоежка и хозяйка, проигнорировала тарелку, и потянулась за куском пирога. Это было важнее. Это было шансом на краткое забвение.
– Подождите, я сейчас вам налью, не в сухомятку же! – засуетилась Айна и подтолкнула к Ингве стакан с отваром.
Ингве схватилась за него, отпила два больших глотка, и мир качнулся.
Сначала она не поняла что происходит. Тёмные тени, верно жившие в её душе, томящиеся там, знающие всю правду, оказались вдруг не внутри, а как бы выпрыгнули перед нею. И теперь она была заключена среди них, как в клетке.
– Что за… – Ингве не договорила. Вслед за растерянностью пришло медленное осознание и она выпустила кубок из рук, бросив взгляд, полный непонимания на оставшуюся спокойную Айну.
Та наблюдала за нею. Спокойно и мягко, с лёгкой улыбкой.
– Боги любят добровольность, и ты сама испила бокал. Ты отчаялась, пропитав свою душу вкусом, который так нравится нашим богам. А до того ты была полна надежд… и каково тебе сейчас?
До Ингве ещё не доходило. Она понимала и не понимала одновременно. Пазл складывался, но осознать его она была не в силах.
Её ученица Айна не собиралась уходить от дела. Она научилась и Ингве. Дав той надежду на достойную смену и разделение взглядов, она разбила её душу, притворившись разочарованной и уходящей, а сама вложила то самое зелье в её уста и принесла свою же наставницу в жертву.
Ингве не знала – давно ли Айна живёт с тенями их общих богов и давно ли они говорят с нею так, как когда-то беседовали с нею. Но она знала, что дело продолжится, что боги будут накормлены, что Айна продолжит жить по её заветам, явившимся непонятно из каких времен, но почему-то обязавшие все века и поколения на одну службу.
И еще одно не знала Ингве – она не знала, что умирать больно. Она не знала, что темные боги не разбирают своих прежних жрецов. И еще не знала, что когда твою душу рвут на части – боль физическая, и сильная, алая боль.
– Какая же… – Ингве хотела выругаться, хотела выказать последнее презрение своей преемнице, своей лгунье, прекрасно усвоившей её уроки, и не смогла. Для гнева и брани нужны силы, а у Ингве их не было, её тело обмякало жалко и бледно на полу.
Сил не было. Да и гнева тоже. Всё было отчасти тем, чем должно было быть. Если жрецы лживы – их боги тоже, ведь все жрецы берут пример.
Ингве не чувствовала уже, не знала, как освободили её руку от браслета. Впрочем, что бы могло изменить это знание – такое редкое в её беспутной лживой жизни?
