Во время учёбы в университете Е. очень волновало чужое мнение. Очень — в значении чрезвычайно, чрезмерно, до дрожи в коленках, до вегетососудистых влажных ладоней, до невозможности оглянуться, глянуть в глаза тому, кто, как ей казалось, с осуждением, с неприятным любопытством смотрел ей вслед (потом, конечно, выяснялось, что "этот вслед" был прямо противоположного толка...). И это притом, что ничего во внешнем облике Е., либо в поведении, либо в «учебных успехах» не могло вызвать порицания или нарекания, критики и тому подобного. Напротив. Юноши ухаживали за ней, ей симпатизировал препод-«философ», с которым у нее сложилось что-то вроде нежной дружбы (сейчас об этом бесполезно говорить, ибо в обиходном сознании студентка и препод — сладкая парочка «твикс»); хотя Е. вела себя как типичный интроверт, в меру угрюмый и отстраненный, тем не менее не игнорировала студенческие вечеринки, так как больше всего на свете любила танцевать; баллы Е. по основным «филологическим штудиям» всегда оставались выше всяческих похвал, к чему, надо сказать, Е. не прилагала особых усилий... Но, кажется, врождённая, переданная Е. по наследству (так и хочется сказать «деликатная», «интеллигентная») неуверенность в себе, увы, а может быть к счастью, неотступно следовала за ней по пятам, несмотря на беспокойный и вспыльчивый отцовский нрав, которым Е. была также с лихвой награждена. Любопытный замес: мамина книжность, склонность к интроспекции, к "одинокости" — уживались в Е. с честолюбием, решительностью (чья веточка на семейном древе передала ей эти качества?..) и папиной особенностью быть на первых ролях... Впрочем, данная семейная антитеза отразилась и на внешности Е. — сероглазой шатенки (в детстве блондинки) с абсолютно белой кожей, отразилась, скажем прямо, весьма неплохо... В универе училось легко, если бы не одно но: весьма хрупкое здоровье Е. (оно единственное и последнее отравляло ей тогда жизнь). Е. не любила дружить и не нуждалась в дружбе (хотя и была не против общения в умеренных дозах), однако всегда находились девочки, которые поддерживали с ней отношения, возможно, (в т.ч) из желания быть поближе к ее весьма привлекательному брату... Что касается "мальчиков"... «Ей рано нравились романы» — Достоевского, Сирина-Набокова и Германа Гессе («Ничего не было, ничего не будет, все есть, и сущность всякой вещи — в её настоящем...»). Также Е. интересовалась античной метафизикой, но более всего — средневековой историей и искусствами. Е. могла часами разглядывать живописные миниатюры «Больших французских хроник». Любимцами Е. были братья Лимбург, Пюсель и Жан Фуке (не путать с Николя Фуке, суперинтендантом финансов его величества Людовика Четырнадцатого, гипотетическим фигурантом дела о Железной маске). Из любви к «родной» флорентийской и французской-королевской истории Е. зачитывалась биографиями Медичи-Строцци-Валуа-Бурбонов. Из рода Валуа Е. особенно, помнится, претила постная, сумрачная физиономия мизантропа и ипохондрика Карла VII ... Маркиза де Бренвилье, королева Марго и госпожа Тофана из Палермо были топовыми "фигурантами" литературных фантазий Е. (персонажами ее литературных произведений). Странно и жаль, но Е. мало занимало вести дневник, лишь как летопись философско-книжных впечатлений (тетрадка пестрела именами Сартра и Камю, Бердяева, Шестова и иже). Е. читала, пожалуй, слишком много, без разбора и хаотично, выделяя лишь тех, на кого откликалось сердце (когда-то вычитанное у Эйзена — не дословно — «чтобы что-то понять, в это нужно влюбиться» )... Мальчики атаковали Е., приглашая на свидания; на предложения особо настойчивых Е. волей-неволей откликалась, сдаваясь под напором «бури и натиска». Шлялись по городу (кино казалось скучным), развлекались монтажем аттракционов, сидели в кафешках (из-за нехилой аллергии Е. могла позволить себе мало что: кофе — чёрная смерть, сахар — белая, булочки с кремом — мягкая или сладкая). Е. сидела, подперев щеку, водила чайной ложкой по разводам в чашке и слушала байки своих ретивых визави (обоняние будоражил аромат цветов, — срезанные, они скорее вызывали у Е. жалость к их недолгому существованию, нежели благодарность дарителю...). Бедные мальчики, как они смущались, когда Е. озорства ради ввинчивала в беседу анекдотец-другой Прокопия Кесарийского, - который и ввел термин в оборот, - или рассказывала о любви Аврелия Августина к его Пиладу (умершему во цвете лет)... Мальчики не любили читать, а те, кто любил, были не из тех, кто штурмует «неподатливую» крепость (те были сами с усами, их штурмовали девочки, ну или другие мальчики). Мальчикам от Е. доставалось, никто, конечно, не стрелялся аки страдающий Вертер, но злопыхателей среди них хватало (им, кажется, было неведомо, что крестом любви не свяжешь...). В те времена «властителем дум» Е. был лишь один человек с лицом, что лик возлюбленного прекрасной Симонетты — Джулиано Медичи с портрета Боттичелли (во всяком случае, аконитовые кудри и узкое лицо соответствовали типажу). Но этот один стоил всех... И так и остался на недосягаемой высоте.
Итак, я начала с того, что Е. очень волновало чужое мнение (?)...
