Мисс Глэдис Мак-Гроу, которой было двадцать семь с половиной и еще немного, считала себя одинокой, как телефонная будка в прериях. Она снимала маленькую квартирку на Манхэттене, где из роскошей имелись: продавленный диван цвета увядшей розы, кошка Эсмеральда с характером уличного вышибалы и надежда, которая трепыхалась в груди, как мотылёк в банке из-под окурков.
Внешность Глэдис нельзя было назвать ни сногсшибательной, ни экзальтированной — скорее, она напоминала иллюстрацию к роману, который никто не купит. Каштановые волосы были завиты в шесть локонов (три справа, три слева), а карие глаза её имели привычку подолгу задерживаться на высоких мужчинах с широкими плечами и низкой совестью. Сегодня на ней было платье цвета фисташкового мороженого — пусть не очень практичное, зато дающее надежду, что жизнь будет такой же прохладной и сладкой. Как бы не так...
— Эсмеральда, — сказала Глэдис своей кошке, которая в этот момент вылизывала лапу с видом Рокфеллера, проверяющего счета, — я больше не могу! Каждый вечер одно и то же: я, ты, стена с трещиной и сосед, который играет на губной гармошке «Оду к радости» так, будто Бетховен должен воскреснуть и удалиться к чертям собачьим подальше от этого места.
Кошка зевнула. Кошка была реалисткой.
Именно в этом унылом расположении духа Глэдис отправилась в среду вечером в бар «У Золотого Поросёнка» — заведение с низкими потолками и ещё более низкими моральными принципами (и социальной ответственностью ниже всякого плинтуса). Там, за столиком и скамейками с плюшевой обивкой, напоминающей шкуру больного опоссума , она и увидела ЕГО.
Звали сего мистера Сильвер Бентли. Или, по крайней мере, так он представился порхающим бабочкам и назойливым торговым представителям.
Сильвер Бентли был из тех мужчин, которые носят костюмы в тонкую полоску, а карманы их пиджаков оттопыриваются так, будто там лежат не просто платки, а конверты с неисчислимыми банкнотами. Ему около тридцати пяти. Тёмные волосы блестели, что те бриллианты на шее английской королевы, усы были подкручены с такой тщательностью, что на них можно было вешать ложки, а на правом мизинце красовался перстень с камнем, похожим на слезу персидской принцессы.
— Мадемуазель, — произнёс он, бесшумно подплывая к её столику, и голос его напоминал контрабас, которому сдавили гриф, но велели не жаловаться, — я вижу свет в ваших глазах. Это не просто свет. Это маяк. И я — уставший корабль, который ищет причала.
Глэдис покраснела так, что даже её выходное платье показалось ей чересчур зелёным. И совсем не выходным.
— Вы всегда так изъясняетесь?
— Только когда встречаю свою судьбу, — улыбнулся Сильвер, обнажив белые зубы, которые были ровнее, чем бухгалтерские отчёты его воображаемой фирмы.
Они проговорили два часа. Сильвер Бентли рассказывал о своём ранчо в Монтане, о золотых приисках, о том, как он купил три нефтяные вышки, пока другие покупали галстуки. Он пил виски с кубиками льда, которые хрустели на его зубах, как ломаные кости всех мошенников мира.
— Глэдис, — сказал он, наклоняясь и накрывая ее ладонь своей. Ладонь у него была горячей и сухой — как сковородка, на которой только что пожарили чью-то совесть. — Я устал от богатства. Мне нужна душа. А вы — душа, одетая в платье для коктейля. Или ...
— Но я всего лишь стенографистка, — прошептала Глэдис, чувствуя, как надежды в её груди делают сальто-мортале, что те воздушные гимнасты цирка Дю-Салей.
— Вы — королева, которую никто не признает в одеждах стенографисток на выходе, — поправил он. — И я сниму эту корону с полки судьбы специально для вас.
На втором свидании Сильвер Бентли преподнёс ей орхидею, которая стоила, вероятно, столько же, сколько месячная аренда девушки за девять квадратов жилья, и показал фотографию «своего особняка» — картинка была настолько глянцевой, что дом казался нарисованным. Глэдис не заметила, потому что смотрела не на дом, а на отражение себя в его глазах. У нее текли слёзы.
— Дорогая, — сказал он, гладя её по локону номер два слева. — Есть одна маленькая проблема. Мой капитал временно заморожен. Тысячи долларов лежат в банке, который… ну, бюрократия. Но я нашёл способ! Если бы у меня было три тысячи долларов на неделю, я бы провернул сделку, и мы бы улетели в Париж. Ты бы купила себе шляпку с перьями. Целую шляпную лавку! И все перья Парижа. Понимаешь!
Глэдис замерла. Три тысячи долларов — это были все её сбережения, которые она копила на зубного врача и на кровать в замен той, что проминалась до пола и грозила удушить хозяйку в одну из ночей.
— Я… у меня... есть, — прошептала она. — Но это же надёжно? А?
Сильвер улыбнулся так, что у неё славило в коленках.
— Счастье моё, — сказал он голосом, в котором медовые нотки смешивались с запахом гниющего мяса. — Я верну тебе в десять раз больше. Клянусь своим перстнем. Он фамильный, чтобы ты знала.
Наивность Глэдис была такой плотной и ванильной, что её можно было нарезать ломтиками и подавать к завтраку. Она отдала деньги на следующий же день, в маленьком конверте, который вручила Сильверу под аккомпанемент собственной глупости и дрожи.
Сильвер поцеловал ей руку, сказал «До завтра, моя душа», вышел за дверь и исчез так, словно его поглотил дьявол. Его телефон молчал, как рыба на приёме у логопеда. Ранчо в Монтане, как выяснилось, принадлежало некоему мистеру Кроули, который разводил там коз и знать не знал никакого Сильвера. Нефтяные вышки оказались картинкой из журнала «Таймс» за 1947 год. И даже перстень, вероятно, был куплен в лавке за углом за полтора доллара.
Глэдис просидела три дня в своей квартире, обнимая кошку и глядя на трещину на стене. Она не плакала — она переваривала фисташковое мороженое и враньё, как удав, проглотивший наковальню. Эсмеральда, единственная, кто не изменила ей, спала на её коленях и иногда открывала один глаз — с выражением «а я тебе говорила, идиотка».
На четвёртый день Глэдис надела своё лучшее платье — теперь уже строгое, чёрное, без рюшей, — пошла в полицию и написала заявление. Офицер, слушавший её, зевнул так красноречиво, что Глэдис поняла: Ты не первая и не последняя у этого Сильвера, детка.
— Мисс, — сказал офицер, грызя карандаш. — Если честно, вы двадцать пятая за этот месяц. Только предыдущие девушки звали его другими именами: Джентльмен Джо, Сладкий Майк, Барон Ультрафиолет. Но схема одна. Обещает золотые горы, берёт деньги и, естественно, исчезает.
Глэдис вышла из участка. Шёл дождь. Она стояла, глядя на лужи, в которых отражались вывески, и чувствовала, что внутри неё что-то щёлкает, как механизм дешёвых часов.
И тут она улыбнулась.
Да, не заплакала, а улыбнулась. Потому что осознала главное, что дал ей Сильвер Бентли (помимо пустого кошелька) — он избавил её от последней иллюзии, что счастье можно купить или выменять на красивую ложь.
Она пришла домой, сварила кофе, налила блюдце молока Эсмеральде и сказала:
— Знаешь что, старая грелка? Этот мир полон Сильверов. Но я больше не куплюсь на блестяшки глаз и слов.
Эсмеральда посмотрела на неё с чем-то, напоминающим уважение, и слизала молоко, не теряя чувства собственного достоинства.
Глэдис взяла блокнот и написала заголовок: «Как я искала любовь, а нашла опыт и новую идею для пьесы».
А через месяц её одноактная комедия «Серебряный обман, или Золотое разочарование» имела успех в маленьком театре Гринвич-Виллидж.
В зрительном зале, в третьем ряду, сидел мужчина с честными глазами и простой фамилией — мистер Джон Мёрфи, сантехник, который искал жену, а не порхающюю бабочку с выводком гусениц от разных мотыльков. Он смеялся громче всех, а после спектакля подошёл к Глэдис и сказал:
— Знаете, я тоже когда-то дал аферистке пятьсот баксов. Она обещала научить меня танцевать танго. Я так и не научился. Зато теперь не доверяю женщинам в блёстках.
Глэдис посмотрела на его доброе лицо и почувствовала, как в груди — там, где раньше бился встревоженный мотылёк, — тихо и уверенно зажглась лампочка накаливания. Не мигающая, не радужная. Простая, тёплая, надёжная.
— Мистер Мёрфи, — сказала она. — А вы когда-нибудь пробовали вальс?
— Только со стулом, — ответил он.
— Прекрасно. Для начала сойдёт. Я сама, как стул, — рассмеялась Глэдис.
И если это не любовь по-настоящему, то пусть О. Генри перевернётся в гробу и потребует от меня дописать ещё одну главу.
А Сильвер Бентли в это время продавал в другом баре совсем другую драму и обещал другой девушке Париж. Но это уже же совсем другая история, которая, впрочем, закончится так же — пустым кошельком и горькими слезами.
