Утром Михаила разбудил гул голосов. Он, приоткрыв веки и скосив глаз, увидел стену гаража и чьи-то ноги. Ему хотелось встать, но не было сил. Тело всё затекло, и невыносимо болела голова. Да ещё этот, хотя и привычный, привкус во рту. «Подлечиться бы», – мелькнула мысль.
Собравшись с силами, Михаил приподнялся на локте и увидел, что люди в белых халатах укладывают на носилки Таню.
– Что случилось? – обеспокоенно, заплетающимся языком спросил Михаил. Но перед ним возникла фигура участкового, который, вместо того чтобы ответить на вопрос, строго приказал:
– Вставай, Селезнёв. Отвоевался, – и, не выдержав, с ненавистью добавил: – Садист.
А вокруг толпились соседи, лица их были искажены гневом и негодованием. Они что-то говорили, но из-за головной боли разобрать их слова было невозможно.
«Что я мог такого сделать? почему Танюшку унесли? и где Серёжа?» – пытался вспомнить или понять Михаил, но плохо соображал. С трудом встав на ноги, он осмотрелся. Люди перед ним расступились, и он увидел, что пол в гараже залит кровью. Страшная догадка зародилась в его голове. И тут раздался сигнал милицейской машины. Но Михаил больше ничего не видел и не слышал. Его как кто толкнул в грудь. Он упал плашмя на спину, неестественно выгнулся и забился в судорогах. Ноги и руки его крючило. Безумные глаза лезли из орбит. Изо рта шла пена.
Очнулся Михаил на койке в узкой, как пенал, комнате с зарешёченными окнами. Он был один. Всё тело ныло. «Где я? в больнице? в тюрьме?» – пронеслись мысли и наткнулись на глухую стену. Воспалённый мозг пытался преодолеть это препятствие. Наконец он, исхитрившись, пробил завесу и увидел, словно на картинке, расширенные глаза Танюшки, тонущие в кровавом озере.
И снова начался припадок. Хорошо, что предусмотрительные санитары привязали больного к кровати, ножки которой были крепко привинчены к полу.
Много раз приступы овладевали им. Как только Михаил мысленно приближался к событиям того утреннего кошмара, когда он увидел жену на носилках и кровь в гараже, его начинало колотить и трясти. Раз, когда пациент лежал спокойно, без приступов, один из «сердобольных» санитаров психбольницы сообщил ему о смерти сына и тяжёлом ранении жены. Его опять затрясло, а потом он впал в кому.
По результатам психиатрической экспертизы Михаила признали невменяемым на момент совершения преступления и освободили от судебной ответственности. Ему назначили курс лечения и перевели в общую палату.
Ночью в эту же палату привезли нового больного. Тот был пьян, дико смеялся и не мог остановиться. Мужики спросили его:
– Что ты смеёшься?
– Сказать вам, всё равно не поверите, – сквозь смех проговорил он. – Я повесился. – И он захохотал ещё громче.
Один из больных покрутил пальцем у виска:
– Всё понятно. Белка!
– Да правда, ребята, – и сквозь смех пояснил: – Жена меня уж очень достала, и я решил её напугать. В туалете привязал за трубу верёвку, чтобы, когда она придёт, изобразить, будто я повесился. Перед этим, как водится, принял на грудь. Слышу вроде её шаги на площадке: стал на унитаз и петлю на шею надел. И вдруг поскользнулся – и готово. Хорошо, что ей приспичило в туалет. Вот сняли с верёвки и сюда. Думают, что крыша поехала… – Тут уж смеяться стали все.
Утром висельника осмотрел врач и отправил домой. В палате шло бурное обсуждение случая, все развлекались, веселились, но Селезнёву казалось, что это не смешно, а скорее печально. Из-за глупой шутки мужик мог отправиться на тот свет. И вообще, Михаил часто погружался в уныние. Временами целые дни и недели выпадали из его жизни, особенно когда болезнь обострялась. Исчерпав общую для всех алкоголиков методику лечения, врачи прописали ему сильнодействующее лекарство.
Приступы прекратились. Но, вместе с тем, он физически ослабел, стал каким-то равнодушным. Все события, которые происходили вокруг и даже с ним, казались отстранёнными и не трогали Михаила. Как будто ему показывали фильм в замедленной съёмке. Все действия ему представлялись процессами. Вот он задумал протянуть руку за кружкой с водой, вот он начал её протягивать, протягивает, готовит пальцы для захвата кружки, берёт её... И мысли были такими же долгими и неопределёнными.
Он вспоминал жену и сына, но как-то издалека. А после двух курсов лечения прошлое казалось всё менее значительным, а важными стали сиюминутные дела: обед, укол, игра в домино. Соседями Михаила по палате были алкоголики и наркоманы. Они смеялись и издевались друг над другом и над настоящими больными (сумасшедшими или умственно отсталыми). Михаил непроизвольно присоединился к ним.
Психбольница находилась на окраине райцентра. Территория её была огорожена высоким железным забором и представляла собой пыльный двор, который называли «парк», с пожухлой травой и редкими островками дикой сирени. Корпуса располагались беспорядочно по всей территории парка. От асфальтированной площадки у главного корпуса к другим корпусам шли разбитые тысячами ног дорожки с ямами и колдобинами. По периметру площадки стояли покореженные скамейки с забетонированными железными ножками, а в центре площадки цвела сорняками овальная клумба. К одному из корпусов делали двухэтажную пристройку.
Как-то вечером хронический алкоголик Тимофей собрал слабоумных парней и, представляясь прорабом, дал им задание перенести кирпичи из-под навеса на помост лесов, где-то на уровень второго этажа. Те с удовольствием начали работу, а все товарищи Тимофея, и Михаил в том числе, злорадно наблюдали за ними и ждали развязки. Наконец, перегруженные доски проломились и рухнули вместе с кирпичами и больными. Пострадавших забрали санитары. Алкоголики же, испугавшись наказания, разбежались по парку.
Вообще Михаилу нравилось наблюдать за больными, особенно с тихим помешательством. Вот один всё время жуёт обслюнявленный носок, другой прыгает на одной ножке через канаву. Он падает, но, поднявшись, снова принимается за своё дело. Михаилу было любопытно знать, о чём больные думают, совершая глупые поступки. Ему казалось, что он-то всегда знает, что разумно, а что нет. Его же болезнь – это просто защита от большого горя, которое он перенёс. И, конечно, сравнивать его с этими дураками никак нельзя. А над слабоумными смеются все. Вон рабочие-строители дивились на доверчивость больных, а потом сами стали придумывать разные шутки над ними.
В больнице половина всех пациентов была алкоголиками. Спиртное, как известно, им противопоказано. Но они могли в любое время его добыть. Чаще всего через рабочих, которые почти не отличались от больных, так как тоже страдали этим массовым заболеванием. Однажды рабочие маялись желанием выпить. И тут их позвали грузить рубероид.
У склада стояли машина и мастер. Мастер очень торопился и даже держался за дверку кабины МАЗа, готовый отъехать сразу же после погрузки. Один из рабочих увидел Витька-Бамбулу, умственно отсталого силача. Он отвёл его в сторону и таинственным шёпотом спросил:
– Витёк! А слабо тебе перебросить рубероид через грузовик?
– Почему слабо? Наоборот, я могу и дальше. Вон до дерева.
– До дерева не надо. Перебросишь через кузов. А мы тебе сигарет купим.
И рабочий с трудовым энтузиазмом подбежал к мастеру:
– Мы сейчас, быстренько. Нам Витёк поможет. Он такой сильный.
Когда все начали забрасывать рулоны в кузов, хитрец незаметно отделился от бригады и зашёл за машину. Витёк точно перебрасывал рубероид через кузов, а рабочий ловко оттаскивал его в кустарник. Не прошло и десяти минут, как грузовик отъехал от склада гружёный, а на украденный рубероид тут же нашёлся покупатель. Через час машина вернулась. Из неё выскочил пылающий гневом мастер. Первым, кого он увидел, был довольный Витёк, сидевший на корточках у стенки склада и мусоливший во рту окурок «Примы».
– Ты куда дел рубероид? – накинулся на него мастер.
Витёк недоумённо посмотрел на мужчину.
– Тьфу, больной! Это ж надо шесть рулонов стырили, а? Где эти придурки? – и он бросился искать загулявшую бригаду.
В этот день половина палаты Михаила валялась пьяной. Мужики разжились у рабочих спиртным и провели испытание. Было плохо, но они радовались, что в связи с длительным лечением не утратили навыки пития.
Но не каждый день коту масленица. Иногда досуг сводился к тому, что целыми днями пациенты проблемной палаты неприкаянно бродили по территории больницы. Когда им надоедало «прикалываться» над психами или слоняться без дела, они забивали козла, резались в карты или рассказывали истории из своей жизни.
Лёшка Ивлев, чья койка стояла рядом с кроватью Михаила, был шофером. Он в пьяном виде совершил наезд на пешехода и, вместо того чтобы честно понести наказание, косил под психа, периодически вскрывая себе вены. В больнице ему слегка подлечили нервы, и скоро Алексей должен был предстать перед судом. Он ничего другого не мог придумать, как опять резать вены, и носился с этой идеей уже неделю.
После обеда Михаил лежал в кустах сирени, отдыхая, и вдруг услышал знакомые голоса. Неподалёку от него разговаривали двое. Он узнал по голосам Лёшку и алкаша Тимоху. Лёшка возбуждённо и громко шептал:
– Ну, прошу тебя! Что тебе стоит? Чиркни и всё тут.
– Нет, не могу, – решительно отвечал Тимоха, – я крови боюсь, и руки у меня трясутся.
– Тимох! Ты представляешь, что я скоро сяду на нары? И прощай, молодость!
– Нет, нет! Не проси!
– Ну, гад, смотри!
После небольшой паузы Тимка истошно заорал и побежал к корпусу, наверное, за медсестрой. Михаил боязливо подошёл к Лёшке и увидел сначала его бледное откинутое назад лицо, а затем левую руку, которую тот держал между согнутыми коленями. Из порезанной вены на землю ручейком стекала кровь, быстро образуя красную лужицу. Селезнёв с ужасом заметил в ней глаза жены с застывшим взглядом и тут же плюхнулся на землю и забился в припадке.
И вот он снова лежит привязанный к койке, отдыхая от приступа и стараясь не думать о прошлом. Вдруг раздались голоса. Приподняв голову с подушки, он оглядел палату. Никого. Но он явственно различает два голоса. Да, два голоса, и они спорят.
Один голос говорит:
– Давить его, гниду, надо.
Другой, тоненький, возражает:
– Он страдает. А это
