искупление.
– Если б страдал, то покаялся. Он даже не чувствует себя виноватым.
Михаил с ужасом понял, что голоса звучат в его голове, совершенно самостоятельно и независимо от него. Он испугался, зарычал и хотел обхватить голову руками, но они были крепко вместе с телом прибинтованы к койке. Тогда он от беспомощности громко по-волчьи завыл. Пришла дежурная медсестра и ввела ему инъекцию снотворного. Сон сделал своё дело, и голоса прекратились. Но с тех пор Михаил задумался. Ему стало жутко. Лечащий врач объяснил странное явление побочным действием лекарств, но это не успокоило больного. Он, пересиливая себя, начал мысленно возвращаться всё дальше в прошлое и, наконец, нашел свой самый первый поступок, который привёл его сюда, лишил сына, а может быть, жены, та первая трёшка, которую он опустил в кепку бригадира…
В больнице давно жил один свихнувшийся дьячок. Он почти всегда был тихим, ходил по палатам и что-то проповедовал. Михаил никогда не вникал в смысл его слов. Они ему казались бредом. Но после того, как его начали осаждать голоса, он стал прислушиваться к проповедям Паисия, так звали дьячка. Говорят, что раньше были такие сумасшедшие, юродивые, которые могли предсказывать будущее или помочь людям в решении их проблем. Но разве можно было что-нибудь понять из бормотания этого лохматого дурачка Паисия? Он говорил быстро и гнусаво по-старославянски, вроде того: «и преходящий и ему грядущий вопияху, глаголяще осанна, благословлен грядыи во имя Господне». Для Михаила это была филькина грамота. Но однажды он увидел Паисия беснующимся. И вместе со слюной дьячок выплёвывал слова, которые Михаил мог бы отнести к себе:
– Покайся, чадо! – вопил Паисий, дёргаясь и подпрыгивая. – Покайся! Простятся грехи твои. Обратися, пока приемлеть Господь!
Михаил потом несколько раз подходил к дьячку, пытаясь поговорить с ним. Но Паисий бессмысленно бормотал какие-то молитвы, не воспринимая окружающее. Лишь однажды, словно придя в себя, он прошептал, глядя на Михаила: «Иди в монастырь».
Из палаты почти всех выписали. Лёшку подлечили и под конвоем увели, двоих алкоголиков перевели на амбулаторное лечение. Тимоха умер: добыв пол-литра самогона, запил им лекарства, тут же упал и через секунду был мёртв. Всё лицо, шея, спина вдоль позвоночника моментально побагровели и стали сплошным кровоподтёком. «Инсульт», – равнодушно отметил врач, накрывая простынёй проспиртованное тело Тимохи. У Михаила давно не было рецидива, и его тоже готовили к выписке. Он очень надеялся, что Таня жива, и он её увидит.
Июльским днём Михаил оказался за воротами психушки. Никто его не ждал, не встречал, но он не оставлял надежды вернуться домой. Ему казалось, что всё ещё можно исправить. Таня поймёт его и простит. Он ведь уже не пьёт... А сын? Ну, это же произошло случайно! Михаил не хотел! И потом, зачем надо было лезть под руку? Он, хотя и был тогда пьян, знал, что без причины не поднял бы руку на своих домашних. Он ведь так их любил! Виновата только водка. Но теперь, когда он завязал, всё будет по-другому.
Летнее солнце стояло в зените. Михаил шёл по своей улице и вспоминал былые времена – такой же знойный полдень, запах реки, сиреневые шапочки флоксов, и как они с Серёжей возвращаются с рыбалки. А дома Танюша ждёт их с обедом, весёлая, молодая, со счастливой улыбкой на лице. Он шёл и плакал, плакал по утраченному счастью…
Никто в посёлке его не узнал: за последние годы пьянства и пребывания в психушке Селезнёв сильно изменился внешне. Его нельзя уже было назвать молодым. На лице появились грубые морщины, глаза запали, нос вытянулся, а его тощая сутулая фигура стала напоминать вопросительный знак.
Ему показалось, что из их калитки выглядывает жена, и он побежал... Но это была чужая женщина, назвавшаяся новой хозяйкой дома. От неё-то Михаил и узнал, что Серёжу похоронили соседи, а Татьяна долго лежала в больнице. Потом, выписавшись, оформила развод, продала дом и уехала к родственникам.
Уныло побрёл Михаил к автостанции. Присев на скамейку у входа в кассовый зал, он начал раздумывать, куда бы ему, бездомному, податься. Две сестры его жили на Украине, то есть за границей, имели большие семьи и малые доходы. Старший брат как завербовался на север лет пятнадцать назад, так и выпал из жизни Михаила. Другой брат долго был в колонии, а теперь, как и он, тоже где-нибудь ходит-бродит по земле, если не сидит за решёткой. Так что нет места на земле, где бы Михаила ждали. «Может быть, сходить в монастырь? Паисий хоть и дурачок, но подал стоящую идею. Глядишь, там надоумят, научат, как жить дальше», – и он направился к автокассе.
