Ночное такси в маленьком городе — это не работа, а исповедь. Особенно когда дождь. Особенно когда на часах два, а фонари горят жёлтым, мутным светом, и брусчатка блестит как зеркало, в которое страшно смотреть.
Михаил знал об этом всё. Он возил людей пятнадцать лет. Сначала на «копейке», потом на «Волге» (эту, серую, он купил уже бэушную, но любил её как жену — за то, что не подводила). Счётчик на торпеде щёлкал каждые двести метров, но Михаил давно не смотрел на него. Деньги приходили, уходили. Оставалась только дорога.
В этот вечер дождь начался около девяти, к полуночи разошёлся, а к двум превратился в сплошную стену. Михаил стоял на стоянке у Центрального рынка, пил кофе из термоса (третью кружку, уже холодный) и слушал, как вода хлещет по крыше. Заказов не было — в такую погоду нормальные люди сидят дома. Ненормальные — либо пьяницы, либо несчастные. И тех, и других он возил с одинаковым спокойствием.
Сигнал диспетчера раздался в 2:17.
— Шестой, приём. Заказ: городское кладбище, центральный вход. Пассажир — женщина. В район Платиновой, 17.
Михаил поморщился. Кладбище в два ночи под дождём — это не просто несчастье. Это что-то из другого мира.
— Принял, — сказал он. — Еду.
Дорога заняла семь минут. Кладбищенские ворота были заперты, но калитка оказалась открыта — кто-то забыл закрыть или специально оставил. У калитки, прижавшись к фонарному столбу, стояла женщина.
Она была в чёрном плаще и чёрной шляпе, из-под которой виднелись седые волосы, собранные в пучок. В руках — целлофановый пакет, из которого торчала бутылка (стеклянная, зелёная, с этикеткой «Лимонад»). Женщина была мокрая до нитки.
Михаил остановился, опустил стекло.
— Вас в Платиновую, 17?
— Да, — ответила она. Голос сухой, без слёз, но какой-то надтреснутый, как старая пластинка.
— Садитесь.
Она села на заднее сиденье. Положила пакет рядом. Михаил завёл машину, включил печку (сам замёрз, но ей, наверное, нужнее) и тронулся.
— Тяжело в такой дождь на кладбище, — сказал он, чтобы нарушить тишину.
— Я каждый день прихожу, — ответила женщина. — Сегодня задержалась. Сыну год, как…
Она не договорила. Михаил глянул в зеркало заднего вида. Ему было пятьдесят два, и он думал, что уже видел всё. Но такие глаза — пустые, чёрные, с красными прожилками — он видел только один раз. В своём собственном отражении, семь лет назад.
— Сын? — переспросил он.
— Единственный. Утонул в реке. В прошлом году, ровно сегодня. — она помолчала. — Я на могиле сидела с утра. А потом дождь пошёл, и я не могла уйти. Всё ждала, вдруг он выйдет. Из-за дерева. Или из-за дождя. Глупо, да?
— Нормально, — сказал Михаил. — Я бы тоже ждал.
Они въехали в город. Дождь усилился — дворники не справлялись, и Михаил сбавил скорость.
— Вы не выключили счётчик, — заметила женщина.
— Забыл, — соврал он. — Не обращайте внимания.
— Там уже пятьсот рублей.
— И что? Вы не торопитесь?
— Нет.
— И я нет.
Они проехали ещё два квартала. Потом женщина сказала:
— А давайте покатаемся? Я заплачу. У меня есть деньги. Пенсия. Сыновья страховка. Мне некуда их тратить.
Михаил молчал три секунды. Потом спросил:
— Куда?
— Везде. По городу. За город. К реке. К тому месту, где он… ну вы поняли.
— Понял.
Он развернулся на перекрёстке и поехал в сторону выезда.
— Как зовут-то вас? — спросил он.
— Ирина. Ирина Петровна. А вас?
— Михаил. Просто Михаил.
— Михаил, а у вас дети есть?
Пауза. Долгая. Счётчик щёлкнул ещё раз.
— Был сын, — сказал Михаил. — Егор. Умер семь лет назад. Болезнь. Лейкемия.
— Ой, — Ирина Петровна прижала руку к груди. — Простите. Я не знала.
— Откуда вам знать. Мы незнакомые люди. Просто таксист и пассажирка.
— А теперь? — спросила она. — Теперь мы тоже незнакомые?
Михаил не ответил. Он выехал на трассу, ведущую к реке. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, разметку, столбы. Дождь барабанил по крыше, как пальцы по гробу.
— Я часто сюда приезжаю, — сказала Ирина Петровна. — Вот на этот берег. Он любил здесь купаться. Говорил: «Мам, тут вода чистая, как слеза». А я смеялась: «Чьи слезы?». А теперь знаю — чьи.
— Мои тоже, — сказал Михаил. — Егор любил рыбачить. Мы с ним на этом берегу сидели с удочками, когда ему было десять. А потом он заболел. И вместо рыбы мы ловили дни. Считали, сколько осталось.
Он остановил машину у обочины. Выключил двигатель. Оставил только габариты и печку. Дождь хлестал по стёклам, и мир за ними расплывался в сером мареве.
— Не хотите выйти? — спросила Ирина Петровна.
— Не хочу промокнуть, — сказал Михаил. — А вы хотите?
— Нет. Просто смотрю. Я эту реку теперь наизусть знаю. Каждый камень, каждую ветку. Я здесь и умру, наверное. Приду и лягу.
— Не надо, — сказал Михаил. — Рано вам.
— А вам?
— Мне тоже рано. Но мы оба ещё здесь. Значит, зачем-то.
Они молчали. Дождь постепенно стихал — не прекращался, но становился тише, будто кто-то убавил громкость.
— Михаил, — сказала Ирина Петровна. — А вы знаете, что я делаю, чтобы не сойти с ума?
— Что?
Она зашуршала пакетом, достала бутылку — ту самую, зелёную, из-под лимонада. Бутылка была пустая, но внутри что-то лежало — бумажка, свёрнутая в трубочку.
— Я собираю анекдоты, — сказала она. — Старые, советские, которые мы с мужем рассказывали. Записываю на бумажки, кладу в бутылки и бросаю в реку. Пусть плывут. Вдруг кто-то найдёт, прочитает и засмеётся.
— И часто находите?
— Ни разу. Но я всё равно бросаю. Каждую субботу. Одну бутылку. Сегодня суббота — я не успела, сидела на могиле. Но у меня с собой.
Она вытащила из бутылки бумажку, развернула.
— Хотите, прочитаю?
— Давайте.
— «Встречаются два друга. Один говорит: "Ты слышал, у Петровича жена родила тройню?" Второй: "Ничего себе! А он что?" Первый: "А он за голову схватился и говорит: теперь я точно знаю, что такое троекратное "ура"»". — Ирина Петровна засмеялась. Тихо, надтреснуто. — Глупый, правда?
— Глупый, — согласился Михаил. — Но смешной.
— Вот и я так думаю. Муж рассказывал этот анекдот на Новый год, когда мы были молодые. Он уже умер, муж. Десять лет назад. Остался сын. А теперь и сына нет.
Она свернула бумажку обратно, засунула в бутылку, закрутила крышку.
— Хотите посмотреть, как я бросаю? — спросила она.
— Давайте.
Они вышли из машины. Дождь уже не лил, а моросил — мелкий, холодный, как снег с дождём. Ирина Петровна подошла к обрыву, размахнулась и бросила бутылку в тёмную воду. Та плюхнулась, крутанулась и поплыла, медленно, нехотя, подхваченная течением.
— Прощай, — сказала она. — Плыви.
Они вернулись в машину. Оба промокли, но никто не включил печку — зачем? Скоро рассвет.
— Михаил, — сказала Ирина Петровна. — А у вас есть что бросить в реку?
Он помолчал. Полез в бардачок, достал старую пластиковую бутылку из-под «Пепси» (явно не сегодняшнюю — этикетка облезла, внутри что-то шуршало).
— Это мой, — сказал он. — Тоже анекдот. Только не советский, а свой. Мы с Егором придумали, когда он лежал в больнице.
— Прочитаете?
Он развернул бумажку. На ней было написано детским почерком (а поверх — взрослым, синей ручкой):
«— Пап, а почему у врачей халаты белые?
— Потому что они ангелы, сынок.
— А почему ангелы белые?
— Потому что в раю светло.
— Пап, а в раю есть рыбалка?
— Конечно.
— Тогда я там буду рыбачить, а ты здесь. Договорились?»
Михаил прочитал и замолчал. Ирина Петровна закрыла лицо руками.
— Господи, — прошептала она. — Какой же это… какой же это хороший анекдот. Только он не смешной.
— Он не для смеха, — сказал Михаил. — Он для того, чтобы не плакать.
Он вышел из машины — второй раз за ночь — и бросил свою бутылку в реку. Та поплыла рядом с Ирининой, сначала рядом, потом их развело течением. Две зелёные точки в серой воде.
— Вот и познакомились, — сказал Михаил, садясь обратно. — Ваш анекдот с моим.
— Они теперь вместе плывут, — тихо сказала Ирина Петровна. — Как братья.
— Или как сыновья.
Он завёл машину. Включил печку. Повернулся к ней — впервые за всю ночь посмотрел прямо в глаза.
— Ирина Петровна, — сказал он. — А вы знаете, какой сегодня день?
— Суббота. Год со дня смерти моего сына.
— А для меня — семь лет и три месяца. Но я не считал до сегодня. Потому что я каждый день просыпаюсь и думаю: «Вот бы встретить такого человека, который тоже понимает, что такое терять ребёнка». И вот — встретил.
Она улыбнулась. В первый раз за ночь — не сквозь слёзы, а просто улыбнулась, как будто вспомнила, как это делается.
— Вы отвезёте меня домой? — спросила она.
— Отвезу. А завтра… завтра в это же время я буду стоять у вашего подъезда. Если вы захотите снова кататься.
— А если я не захочу?
— Тогда я просто постою. Посмотрю на ваши окна. И уеду.
Он довёз её до Платиновой, 17. Дом был старый, с колоннами и лепниной, подъезд номер восемь. Ирина Петровна вышла, достала кошелёк.
— Сколько?
— Бесплатно, — сказал Михаил.
— Нельзя.
— Можно. Я сегодня не работал. Я просто ездил.
Она посмотрела на него секунду. Потом сунула кошелёк обратно, нагнулась к окошку и поцеловала его в щёку. Мокрую, холодную, небритую.
— Приезжайте завтра, — сказала она. — В два ночи. Я буду ждать.
— Договорились.
Она ушла в подъезд. Михаил постоял ещё минуту, глядя на свет в окне — третий этаж, левое крыло. Свет зажёгся. Потом погас. Потом зажёгся снова.
— Всё, — сказал он себе. — Поехали.
Он развернулся и поехал в парк. Не домой — спать всё равно не сможет. А к реке. Посмотреть, не прибило ли бутылки к берегу.
Он знал, что не прибьёт. Но всё равно поехал.
