Пригородная электричка на Горелово отходила в 18:47. Илья опоздал на три минуты, но поезд задержали из-за дождя — на путях скопилась вода, машинист вёл состав медленно, осторожно, как слепой. Илья вбежал в последний вагон, когда двери уже шипели, готовые закрыться. Он был мокрый, без зонта, с маленьким рюкзаком за спиной. В руках — букет гвоздик (красных, пять штук), который он купил у метро, пока бежал.
В вагоне было почти пусто. Только в дальнем конце сидела женщина у окна и смотрела на дождь. Илья сел напротив, положил букет на колени, достал наушники — и замер.
Женщина повернула голову.
Вера.
Его бывшая жена. Та, с которой он развёлся пять лет назад. Та, которую он не видел ни разу после суда, потому что не мог. Та, которая сейчас смотрела на него круглыми глазами, и в них не было ни злости, ни радости — только удивление, такое сильное, что она забыла закрыть рот.
— Илья? — сказала она.
— Вера, — ответил он.
Поезд дёрнулся и поехал. Дождь за окном усилился, разбиваясь о стекло миллионами капель.
Они молчали минуту. Может, две. Илья снял наушники и убрал их в карман. Вера поправила платок на шее — шерстяной, серый, она носила такие ещё когда они были женаты.
— Ты на Горелово? — спросила она наконец.
— Да. К матери. В хоспис.
— Она… болеет?
— Рак. Четвёртая стадия. Мне позвонили вчера, сказали — забирай, месяц, может, два.
Вера опустила глаза. Её руки — красивые, с длинными пальцами, без колец — лежали на коленях и чуть дрожали.
— Прости, — сказала она. — Я не знала.
— А откуда тебе знать? Мы не общаемся.
— Ты не захотел.
— Ты тоже не захотела.
Снова молчание. Электричка покачивалась, в такт с дождём. Кондуктор прошёл по вагону, пробил билеты. У Ильи был разовый, у Веры — абонемент.
— А ты куда? — спросил Илья.
— К Андрею. В Марьино.
Илья кивнул. Андрей — её новый муж. Про него он знал только то, что он инженер, старше на десять лет и очень любит Веру. По крайней мере, так говорили общие знакомые.
— Счастлива? — спросил он.
— Нормально, — ответила она. — А ты?
— Один. Как видишь.
— Один — это не страшно. Страшно — с не тем.
Она посмотрела в окно. Дождь хлестал, и стекло превратилось в текучее зеркало. Илья смотрел на её отражение — на знакомый изгиб бровей, на родинку за ухом (он помнил её, целовал когда-то), на прядь волос, выбившуюся из-под платка.
— Вера, — сказал он. — Можно тебя спросить?
— Спрашивай.
— Почему ты согласилась на развод?
Она не ответила сразу. Поправила платок. Глубоко вздохнула.
— Потому что ты сам попросил.
— Я попросил. Но ты могла отказаться. Ты не отказалась.
— А ты бы вернулся, если бы я отказалась?
— Не знаю, — честно сказал Илья. — Наверное, нет.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Он повернул букет в руках. Гвоздики были ещё свежие, но одна уже надломилась.
— Потому что я пять лет думаю об этом. Каждый день. Я ушёл, сказав, что разлюбил. А на самом деле…
Он замолчал. Вера подняла глаза.
— Что на самом деле?
— На самом деле я испугался.
— Чего?
Илья отложил букет. Провёл рукой по лицу — мокрому, с щетиной, с морщинами, которых пять лет назад не было.
— Я не мог дать тебе детей, — сказал он. — Ты хотела троих. Ты говорила об этом на каждой второй минуте. «Вот родим первого, назовём Лёшей, второго — Пашей, третью — Катей». А я… я сдал анализы за год до развода. Бесплодие. Полное. И не сказал тебе.
Вера побледнела.
— Ты… ты шутишь?
— Нет. Я пошёл к врачу тайком. Думал, может, лечится. Оказалось — нет. Я бы никогда не стал отцом. А ты заслуживала быть матерью. Ты была бы прекрасной матерью. Я не мог тебя лишить этого.
— И поэтому ты ушёл? — голос Веры стал звонким, как струна. — Поэтому ты сказал, что разлюбил, что у тебя другая, и просто собрал вещи и ушёл?
— Да.
— Ты… ты идиот, Илья.
— Знаю.
— Идиот, потому что я тоже сдавала анализы. До того, как мы поженились. У меня — бесплодие. Тоже полное. Я не могу иметь детей. Никогда. Я знала это ещё до того, как встретила тебя. И молчала.
Илья открыл рот. Закрыл.
— Что?
— Ты слышал. У меня эндометриоз, кисты, врачи сказали — шансов ноль. Я не сказала тебе, потому что боялась, что ты уйдёшь. А ты ушёл по той же причине, дурак.
Она засмеялась. Горько, с надрывом, как плачут в пустом вагоне, когда никто не видит.
— Мы оба — два дурака, которые боялись сказать правду. Ты боялся, что я тебя брошу из-за детей. Я боялась, что ты меня бросишь. В итоге — бросили друг друга сами.
— Но ты же вышла замуж за Андрея, — сказал Илья. — У него есть дети?
— Нет. У него дочь от первого брака, взрослая, живёт в Германии. Он не хотел больше детей. И я ему сказала про своё бесплодие на первом свидании. Он сказал: «Ну и слава богу, я своё отнянчил».
Илья закрыл лицо руками. Долго сидел так. Электричка замедлила ход — подъезжали к станции.
— Вера, — сказал он, не поднимая головы. — А ты любишь его?
— Люблю, — ответила она. — По-другому. Не как тебя. Но люблю. Он спокойный, надёжный. Он не убегает.
— А я убежал.
— Убежал.
Илья убрал руки. Глаза его были красные, но сухие.
— Знаешь, что я понял за эти пять лет? — спросил он. — Что я никогда не переставал тебя любить. Я просто заморозил это чувство. Спрятал в холодильник. Думал, что когда-нибудь разморожу и будет как раньше. А оно оттаяло само. На следующий же день после развода.
— Не надо, Илья, — тихо сказала Вера.
— Надо. Потому что я больше не хочу врать. Я сегодня еду к матери, которая умирает. А послезавтра, наверное, буду хоронить её. И я не хочу умереть, так и не сказав тебе правду.
— Какую?
— Что ты — единственная женщина, которую я любил. И что я каждый вечер смотрю на твою страницу в интернете (хотя клялся себе не делать этого), читаю твои посты, смотрю фотографии. Что я помню запах твоих волос — ваниль и дым, потому что ты курила тайком. Что я храню твою заколку, которую ты потеряла в ванной, и иногда беру в руки, и мне легче.
Вера сидела не шевелясь. Дождь за окном снова усилился — хлестал по стеклу, как кнутом.
— Илья, — сказала она. — У меня есть муж. Я не могу тебе ответить тем же.
— Я не прошу ответа. Я просто говорю. Потому что завтра уже может быть поздно.
Она встала. Подошла к нему. Села рядом — на то же сиденье. Взяла его руку — холодную, в мелких шрамах (он работал на стройке, руки вечно в царапинах).
— Слушай, — сказала она. — Я не могу к тебе вернуться. Но я могу тебя простить. За то, что ушёл. За то, что не сказал правду. За то, что врал. Я тебя прощаю. А ты прости меня за то, что я тоже молчала.
— Прощаю, — выдохнул он.
Они сидели, держась за руки. Поезд замедлялся — станция Марьино.
— Мне выходить, — сказала Вера.
— Я знаю.
Она встала. Посмотрела на него — сверху вниз, как когда-то, в день свадьбы, когда он был ниже на полголовы, а сейчас они сравнялись.
— Илья, — сказала она. — Знаешь, что я тебе пожелаю?
— Что?
— Чтобы ты простил себя. Ты не виноват, что не можешь иметь детей. Я не виновата. Это просто жизнь. А жизнь — она как эта электричка. Кто-то выходит раньше, кто-то позже, но каждый едет до своей станции. Твоя станция — «Прости». Моя — «Прощай». Но рельсы одни.
Она нагнулась, поцеловала его в лоб — коротко, сухо, как мать целует сына перед дальней дорогой. И вышла.
Двери закрылись. Электричка поехала дальше.
Илья остался один. С букетом гвоздик. С кусочком её запаха — ваниль и дым — который ещё держался на сиденье.
На следующей станции он вышел. Пошёл в хоспис. Мать уже спала, он сел рядом, положил гвоздики на тумбочку и просидел всю ночь, глядя в окно на дождь.
А под утро написал смс на номер, который хранил пять лет, но никогда не набирал:
«Спасибо, что вышла на моей станции».
Ответ пришёл через минуту:
«Я всегда буду выходить, если ты позовёшь. Но только попрощаться. Договорились?»
«Договорились».
Он убрал телефон. Мать открыла глаза, слабо улыбнулась.
— Сынок, ты плакал? — спросила она.
— Нет, мам. Это дождь.
А за окном и правда шёл дождь. Только теперь он казался не холодным, а тёплым — как слёзы, которые перестали быть горькими.
