А отец Джозеф отряхнул свой костюм и сказал, что сговорился с тем галантерейщиком из города, чтобы Ма могла продать мои картинки и получить денег. Привезёт его скоро к нам, и мир станет немного лучше благодаря мне. И руку мне пожал. Я аж покраснел от удовольствия. А отец Джозеф поцеловал руку Ма, коснулся шляпы, кивнул Ма: — Мэм!, кивнул мне: — Даг! — и ушёл. А Ма сказала, чтобы я пока не говорил Нэду о покупателе, когда Нэд с поля придёт. Чмокнула меня и тоже ушла к соседке.
А я подумал, что надо пока картины все в дом перенести из амбара, ведь не позовёшь же ты важного человека из города в простой амбар, так не делается! И перетащил все их быстренько в чулан, закрыл тряпками, пусть все удивятся, когда я с гордостью их оттуда доставать буду! Уф, долго таскать пришлось, картин не одна дюжина уже накопилась. Одну только оставил, самую первую, где Лу по полю идёт. Буду сам на неё смотреть, не отдам никому.
***
Ночью я проснулся отчего-то. Луна в окошко амбара светит, яркая такая. Я и подумал, что надо бы наш дом нарисовать под светом луны, красиво больно она светит. Штаны натянул, рубаху и вышел во двор. Что это? Пресвятая Дева Мария, а дом-то наш горит! Полыхает ярким пламенем! И Ма стоит, в шаль кутается, и смотрит, как дом горит! А Нэда и Лу не видно нигде, в доме спят, что ли?
Я подбежал к Ма, за руку её схватил и кричу — где, мол, Лу? А Нэд? Ма только смотрит на меня, и плачет. Я кричу — спасать же надо, и в дом рвусь. А Ма держит меня за руку и говорит: — Некого спасать, Даг. Как некого, я же слышу, как Лу в доме кричит! Вырвался и побежал к двери, а там почему-то полено упёрто в неё, а изнутри стучат что есть сил. Я полено и откинул, дверь распахнулась, а на пороге Нэд лежит, дышит тяжело. Я его схватил, он тяжеленный, но я стащил Нэда с крыльца, на траву рядом с Ма положил. Он кашляет как стреляет, согнулся пополам и грудь ногтями рвёт. А Ма смотрит на него, и молчит. Плачет и молчит. Я в дом сунулся снова, а там жар такой, что волосы трещат. И Лу кричать перестала. Я тогда кинулся к бочке с водой, облился весь, рубаху намочил, замотался ею и снова в дом бросился. Лу, кричу, где ты? Отзовись! Всё кругом полыхает, дым грудь раздирает, дышать нечем почти. Я в комнату Лу кинулся, нет никого там. Туда, сюда, нет нигде Лу. И тут смотрю, под лестницей рубашка Лу белеет. А сама она глаза закрыла и не дышит вроде. Я на руки подхватил её, лёгкая она, как пёрышко, и к двери. А тут балка передо мной рухнула, путь перекрыла. Что делать, думаю, чую — скоро сам упаду, дыму много, воздуха нет почти. А волосы на мне сгорели уже, наверно, все. Больно будет потом. И понёс я Лу к окну, а оно не открывается, перекосило его. Выбил я его из последних сил, и протолкнул Лу наружу, подальше от дома. А сам перелезть уже не могу, сил нет и воздуха не осталось. Опустился я на пол тогда. Ну и ладно, хоть Лу вытащил. А я полежу немного, отдохну, сил наберусь и перелезу как-нибудь. Только передохну, и вылезу, ведь мне нельзя тут оставаться, Ма заругает меня. Да и Нэд, наверное, не обрадуется. И Лу. Хоть она на меня и ругалась часто, и называла придурком.
Вспомнил, как в детстве я её толкнул нечаянно, Лу упала и коленку разбила. Заревела, тут же Ма выбежала, нахмурилась и начала Лу успокаивать. Тогда-то Лу и назвала меня придурком в первый раз, хотя я же не нарочно толкнул, нечаянно.
И Нэда тогдашнего вспомнил, как он меня на коленках катал, когда я маленький был. Смеялся он часто, и ещё меня подбрасывать любил кверху. А по воскресеньям они с Ма танцевали часто. Старый Сэм играл на скрипке, а все вокруг плясали. Но как только Ма с Нэдом выходили в круг, все уступали им место. Я помню, как они смотрели друг на друга тогда. И Нэд не приходил домой уставшим из бара каждый вечер. И Ма улыбалась каждый день. И вожжи только для упряжи Нэду нужны были. Почему же сейчас не так?
Но я их всё равно люблю. Всех — и Ма, и Лу, и Нэда. Поэтому полежу, сил наберусь, и вылезу. Тем более, что теперь-то я, наверное, искупился перед ними.
Глаза сами закрываются. И воздуха нет, вдохнуть нечем. Пора мне немного отдохнуть.
Устал я сильно…
[/justify]
|
