Была уже поздняя осень, когда Михаил добрался до верховьев Дона. Осень стояла чудная. Чёрные сетки лесов венчались золотыми коронами ещё не опавшей листвы, а внизу стелилось разноцветное узорное покрывало.
Михаил шёл по опушке леса, загребая ногами вороха шуршащих листьев, под которыми пряталось несметное количество грибов, но не замечал их. Его беспокоило лишь то, что вот-вот начнутся дожди, потом морозы, а он ещё не определился, где будет зимовать. Ему мнилась очень теплая, сытная церквушка или комнатка в доме скромной работящей вдовы, а может быть, какой-нибудь монастырь с обильными припасами.
Но вот уже ноябрь на исходе, а ничего подходящего для себя Михаил не нашёл. Будто с холодами на улице остудились и сердца людей – они стали менее гостеприимными и хлебосольными, не вызывали у Михаила желания остановиться у них на длительный срок.
Наконец, под Лебедянью он попал в старинное сельцо. В центре его на берегу широкой тёмной речки стояла церковь – покосившийся деревянный дом с иконой и крестом над крыльцом. К храму тянулись немногочисленные прихожанки. Михаил, перекрестившись на икону у входа, чинно вошёл внутрь. Воскресная служба уже началась.
Батюшка был рыхлый, толстопузый и с красным носом. Таких попов изображали раньше на карикатурах. Да и правда, он был какой-то карикатурный. Живот свисал почти до колен. Руки были короткие, а пальцы-обрубки не могли сложиться в троеперстие. Он так и крестился раскоряченной щепотью. Поверхность его лица и шеи напоминала барханы, наплывающие один на другой. Третий подбородок нависал над ризой и колыхался особенно выразительно.
Михаил подумал, что такой упитанный батюшка может служить только в благополучном приходе, где хорошие доходы и обильные трапезы. Ну, а что мало молящихся в церкви, можно объяснить погодой, будним днём, отсутствием церковного праздника и так далее…
– С чем пожаловал странник-богомолец? – подошёл поп после службы с вопросом к Михаилу, поджидавшему его у выхода из церкви.
– Направлен я, отче, игуменом N-ского монастыря на строительство храма. Иду пеши, неся Слово Божие и собирая пожертвования. – Потом немного помолчал и неуверенно добавил: – Ищу пристанище на зиму.
– Что, наш храм тебе приглянулся? – лениво спросил поп и сплюнул: – Дрянь храм: крыша течёт, печка дымит, перекладывать надо. Пол в алтаре провалился. И за какие грехи меня архиерей сюда сослал?
Догадаться об этом было нетрудно: нос и брюхо батюшки говорили о пьянстве и чревоугодии.
– Приход бедный, я один, – продолжал поп, – едва управляюсь.
– Я не за так, буду помогать вам, чем смогу, – с готовностью воскликнул Михаил.
– Это как водится, – всё так же лениво проговорил поп, но из складочек кожи выглянули его живые хитрые глазки. – Будешь мне прислуживать в церкви, сторожевать и печку топить, а жить тебе можно здесь, – и указал на боковой вход в малый придел. – С питанием определимся позже: у меня пока нельзя, – смутился вдруг батюшка, но скоро нашёлся, – попадья уехала к матери. Временно.
Он кинул ключи от придела Михаилу и, довольный, понёс свой живот вдоль улицы, шаркая глубокими калошами по подмёрзшему тротуару.
Напрасно батюшка плевал на свой храм. Дом был тёплый с толстыми саманными стенами, ошелёванный досками и с уютной лежанкой у печки.
Отец Борис быстро скинул все обязанности, кроме богослужения, на Михаила. Тот записывал в бухгалтерскую книгу требы, собирал записочки с именами за здравие и за упокой, носил за попом кадило, продавал свечки... Отец Борис пытался научить его ещё и петь вторым голосом.
На службах батюшке подпевала пожилая женщина с тонким дребезжащим голоском. Однажды Михаил наблюдал такую картину: после очередного «Аллилуйя» отец Борис зазыркал очами на бедную тётку, потом схватил её за узел платка на подбородке и, приподняв кверху её красное задыхающееся лицо, пропел с молитвенной интонацией:
– Куда-а тянешь, бля-я-ядь?
Эта сцена произвела на Михаила такое впечатление, что его и без того слабые музыкальные способности парализовались и занятия по вокалу прекратились.
Проживание при церкви и работа со священником в паре, настоящим священником – батюшка окончил духовную семинарию в Киеве, – очень помогли Михаилу. Он значительно вырос. Хотя изменение не было глубинным и касалось только внешних проявлений. У батюшки он заимствовал вальяжные манеры, солидную поступь, кроме того, он изучил ход службы, церковные правила, некоторые специальные термины. Правда, когда Михаил оставался один, он терялся, становился суетливым и неуверенным, как будто утрачивал опору. К тому же он вынужден был выносить косые взгляды церковного старосты и двух-трех активных старух, которые с появлением Михаила почувствовали себя не такими нужными, как прежде. Они ревниво следили за каждым шагом нового помощника, прилюдно ему делали язвительные замечания или наушничали батюшке. А тот с приходом Михаила совсем расслабился и стал пить еще больше, запойно. Попадья загостилась у матери, и Михаил предчувствовал, что до весны он её так и не увидит. А между тем приближались большие праздники: Рождество и Крещение.
После Нового года священник взял себя в руки, строго постился и Рождество выдюжил. Оно получилось светлым и радостным. Во время службы тенор отца Бориса торжественно звенел в переполненном храме. Михаил остался доволен и собой. Всё у него получалось правильно и вовремя, можно даже сказать, профессионально. И это несмотря на то, что в Сочельник он получил сапогом по голове: Михаил шел по улице и какая-то из девиц перебросила через забор свой старый «башмачок» сорок третьего размера. На лбу вздулась шишка, но Михаил прикрыл её колпаком так, что была она почти не заметна.
Попа хватило и на праздничную обедню, хотя к концу службы он еле стоял на ногах. А вот дальше болезнь прогрессировала. Батюшка пропускал заутрени, обедни и вечери одну за другой. Михаила же посылал ходить по дворам колядовать, посевать и просто побираться. Не раз и сам пытался составить ему компанию.
– Ну, хочешь, я с тобой пойду? – хватался поп за гармошку и тут же падал на свой пухлый живот, затем неуклюже полз к дивану, с трудом взбирался на него и крестил Михаила, пьяно приговаривая: – Блаславляу тя, сыне! Будь наглее! Принеси водки. Половину пирогов и сала можешь оставить себе, – и засыпал.
Михаил следовал рекомендациям своего наставника. И обнаглел до того, что ходил по дворам с двумя сумками: одна – для продуктов, а другая – с трехлитровой банкой: в неё он выливал содержимое стаканов, которые ему подносили.
Возвращаясь с обхода, Селезнёв ставил перед батюшкой банку с розовым напитком – коктейлем из водки, самогона и вина, – а на старинное мельхиоровое блюдо вываливал из сумки половину продуктов и шел к себе в каморку.
На Крещение отец Борис кое-как отслужил праздничную службу, а на водосвятие идти не смог: отказали ноги. Он уснул, пав ниц тут же, на выходе из церкви. Михаил считал своим долгом завершить праздничную церемонию. Переступив через попа, он прошел в ризницу с надеждой найти какое-нибудь торжественное одеяние. Но там было пусто. Он даже не обнаружил стихаря. Тогда Михаил взял из алтаря большой крест, кадило и организовал шествие с иконою и хоругвью. Сам шел впереди в неизменном своем наряде, высокий, сутулый. Его маленькая головка с жидкой косицей тонула в колпаке, из-под которого торчала только острая борода. Руку с кадилом он выбрасывал далеко вперед, будто боксировал невидимого противника, отчаянно махал крестом, бормоча все, какие знал, молитвы. Группа старушек пела сама по себе не то псалмы, не то песни. Всё это священнодействие не вызывало благоговения у окружающих. Из толпы верующих слышались ропот и смешки. Михаил довел церемонию до конца, окунув крест в воду заранее приготовленной проруби.
Стоял настоящий крещенский мороз. Но прорубь сделали огромную, целый пруд. Со всех сторон её обступили и верующие, и неверующие жители села: кто с бутылкой, кто с бидоном, а кто и с ведром. Михаил стоял у основания водного креста и вещал:
– Братья и сестры! Совершите омовение в святой воде Иордана. Крещенская вода смоет все болезни и грехи. Кто искупается в проруби, тот не будет болеть никогда.
Селяне же только расплескивали воду из своих сосудов, а в реку не лезли. Михаил услышал ехидный голос сзади:
– Сам купайся! Покажи народу пример, – и вдруг ощутил легкий толчок в спину. Ноги его стронулись с места и заскользили прямо к проруби. Все вокруг засмеялись. А Михаила обожгла ледяная вода и он, смешно бултыхаясь, с зажатыми в руках кадилом и крестом, заорал на все святилище:
– Какого черта! Вытащите меня!
Его с трудом вытянули на скользкий лед и под руки отвели к чьему-то «Москвичу». Дома Михаил натерся, как мог, водкой и залез под одеяло. К утру у него начался жар, все кости ломило, болела голова и грудь. На Богоявление вести службу и освящать воду было некому: батюшка и его помощник болели. У Михаила участковый доктор нашел воспаление легких и прописал таблетки и уколы.
Батюшка, протрезвев, сам колол гентамицин в костлявые ягодицы Михаила и ворчал:
– Сделал посмешищем наш клир! – под клиром он подразумевал себя и Михаила. – Позорник! И толку от тебя никакого. Все равно печку сам топлю. Еще и тебя, дармоеда, кормлю, – поп боялся, что в епархии узнают, что он допустил до службы непосвященного человека, и злился. У него уже было несколько предупреждений различного характера.
Больного пришел навестить церковный староста. Он принес майонезную баночку меда и язвительно спросил:
– Что же ты, святой отец, заболел? Грехов, что ли, много?
Михаил отвернулся к стенке. Ему не то что было стыдно, а просто неприятно. Он всегда избегал прямых вопросов и ответов, делая вид, что не слышит собеседника.
Дней через десять Михаилу стало легче, но вставать с постели он не спешил. На люди показываться было неудобно, и он решил притворяться больным, пока не потеплеет. А там и в путь!
Но поп уже в открытую гнал Михаила из храма:
– Позорище! – говорил он. – Стыд и срам! Аз пью, есмь грешен, но аз каюсь ежеденно, ежечасно. А ты фарисей, провокатор, межеумок. Тебя и близко нельзя подпускать к святому храму, к церкви. Еще и нечистого поминал!
Поп, видно, считал, что его отборная матерщина – сладостная музыка по сравнению с выражениями Михаила. А какими
