—Да уж, Тамара Никитична, — молвил Иван Филиппович, кланяясь и принимая дыню обеими руками, словно младенца, — век вашей доброты не забуду. Только ведь и мне, грешному, неловко: сам пришел, сам попросил, а вы словно виноватыми себя предо мною делаете.
Тамара Никитична махнула пухлой рукой, по-свойски, без обиняков:
— Полно, Иван Филиппович, кого стесняться-то? Свои люди. Не век же вам одному в четырех стенах сидеть да в потолок плевать. Глаз у вас верный, рука легкая — ещё какую пользу принесете деревенским. А мы чем можем, тем поможем.
Николай Васильевич стоял поодаль, руки в карманы сюртука засунув, и покряхтывал одобрительно. Ему отрадно было смотреть на этот союз, хотя в глубине души и шевелилось некое смутное беспокойство — не о деньгах, нет, а о том, как бы жена, по своей женской непоследовательности, не передумала завтра же, когда гость уедет. Однако Тамара Никитична, при всем своем скаредном нраве, слов на ветер не бросала; если сказала — сделает, не отвертится.
— Ну, с Богом, — произнесла хозяйка, крестя друга мужа широким крестом. — Ступайте с миром. А к вечеру, будечь, самоварчик велим поставить, ворочайтесь до темна — рады будем.
Коляска, уже успевшая отъехать на полверсты, вдруг остановилась. Пыль еще не осела, а из нее уже выскочил кучер, седобородый и злой, как сотня чертей, и давай вокруг колеса ходить, бранясь непристойно. Оказалось, проклятый свист не только нервы ублаготворял, но и дело делал — ось почти перетерло, того гляди, развалится экипаж среди чиста поля. Иван Филиппович вылез, кряхтя, пощупал, постучал — ничего не понял, махнул рукой и побрел обратно пешком, бормоча себе под нос всю ту околесину, какую обыкновенно бормочут русские люди в подобных происшествиях.
— Что, не доехали? — спросил Николай Васильевич, вновь отворяя калитку. И по лицу его скользнул лучик, похожий на удовлетворение — не от чужой беды, а оттого, что гость возвращается, и вечер обещает быть долгим, с разговорами, с воспоминаниями, может, и с картами.
— И не говорите, Николай Василич, — вздохнул Иван Филиппович, ставя дыню на лавку в сенях. — Транспорт нынче не тот, и кучер не тот, да и дороги, кажется, сами против нас умышляют. Пойдемте-ка лучше в дом, пока я здесь окончательно не рассыпался.
И они пошли, оставив калитку незапертой — в усадьбе вообще редко запирали, разве что на ночь, да и то больше для порядка, нежели от воров, которых здесь отродясь не водилось. Разве что мельник этот полоумный... Но о нём в доме старались не думать.
В доме между тем царила та особенная тишина, какая бывает после семейной бури. Агафья, оправив платье и утерев слезы, сновала по кухне с красным, опухшим лицом, но без лишних слов — привыкла, знать. На втором этаже ничего не было слышно, и старый полковник уже начал беспокоиться, не случилось ли чего с Арсением. Он хотел было подняться, но Иван Филипыч перехватил его за рукав:
— Оставьте, батенька. Молодость. Не мешайте.
И Николай Васильевич, вздохнув, остался. Он знал, что друг-психиатр — человек бывалый, и если говорит «не мешайте», значит, есть резон. Тем более, что внизу разлили по второй чашке чаю, а к ней подали варенья из крыжовника, такого густого и янтарного, что ложка в нём стояла, как часовой.
— Знаете что, — сказал вдруг Иван Филиппович, отставив чашку и глядя другу прямо в глаза. — А ведь я не только за деньгами приехал.
— А за чем же ещё? — насторожился Николай Васильевич.
— За вами. Вернее, за вашим согласием. Есть у меня один... пациент. Особенный. Не простой мужик с ломотой в пояснице. Человек с тайной. С большою тайной.
Тут старый полковник даже чай пролил на брюки, но не заметил.
— Это что ещё за тайны на мою голову? Говорите прямо, Иван Филипыч, не томите.
Гость оглянулся на дверь, понизил голос и сказал так тихо, что его едва можно было расслышать за тиканьем часов и жужжанием мух, бившихся о стекло:
— Мельник. Тот самый, которого Тамара Никитична... ну, вы понимаете. Он не просто пьет и бесчинствует. Он одержим. И одержимость эта растет, как пожар в степи. Он по ночам на кладбище ходит. Землю с могил носит. Что-то шепчет. Я боюсь, Василич, как бы не случилось беды. А подлечить его надо — да разве он пойдет? Он вас ненавидит, жену вашу — пуще смерти. Арсения вашего и вовсе заклятым врагом почитает. Но вы — единственный, кто может его усмирить.
— Я-то? — изумился полковник. — Да я его отродясь пальцем не трогал.
— А вы не пальцем. Вы словом. Уважением. Он помнит, как вы в турецкую кампанию... Ну, выручили его тогда. Жизнь спасли. Он сам рассказывал, пьяный, правда, слезы лил. Если вы к нему завтра сходите, может, еще не поздно. А поздно будет — сожжет он всё к чертям. И не только ваш дом.
Николай Васильевич встал, подошел к окну. За окном смеркалось. Где-то вдали, за огородами, блеснула тусклая полоска — это река, а за рекой — мельница, черная, приземистая, похожая на гроб. И ему вдруг почудилось, что от той мельницы тянется к его усадьбе невидимая нить, тонкая, но крепкая, как струна.
— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра схожу. А сейчас пойдемте-ка ужинать, Иван Филиппович. Видно, не судьба вам сегодня уехать.
Они вышли из гостиной. Наверху, в комнате Арсения, погасла свеча. Тихо скрипнула дверь, и по лестнице сбежала Агафья, вся растрепанная, с поцелованными губами и глазами счастливыми. И, встретившись взглядом с барином, потупилась, шмыгнула мимо, на кухню.
А на улице, в темноте, под тяжелыми ветвями старой березы, стоял мельник. Он не шевелился, не дышал почти. Только глаза его горели, как два угля, выпавшие из печи, и губы шевелились беззвучно, складывая одно и то же слово:
— Завтра. Завтра. Завтра.
