Сижу на песочке у тёплого моря, с жадностью вдыхаю ароматы тропического лета. Половинка Луны покачивается на ласковом прибое и звездопад вокруг такой, что все желания, похоже, уже кончились! Хорошо… Как тогда, на Кубе в юном моём семьдесят восьмом.
Мы с Петровичем в том июле били баклуши на студии. Наши все по экспедициям разъехались, а нас, в душном городе оставили и подкинули «замечательную работёнку» — отснять материал для какой-то там картины о торжественных проводах ленинградской делегации на Фестиваль молодёжи и студентов на Кубе.
Издёрганный грузом домашних проблем директор киногруппы Лёвчик повёз нас на перекладных в аэропорт. По пути захватили в родных пенатах звукооператора Витюню. Машины свободной для такого великого дела не нашлось: такси! Хотя, чего там: штативчик нехилый, кофр двухпудовый с облезлым «Конвасом», раздолбанные световые приборы «Скил» и другой кинохлам. Там же притаился и «НЗ», состоящий из фляги спирта, кирпича чёрного хлеба и огромного шмата древнего, ну очень чесночного сала.
Аэродромное начальство мариновало нас минут сорок. Документов у нашей съёмочной группы не нашлось, кроме растерзанных студийных пропусков. Не беда. Говорливый Лёвчик представил меня авиаторам неким известным кинодеятелем — творцом близких сердцу советского человека кинопроизведений! Всё перепутал, конечно. В мои-то молодые годы! Лесть, однако, пришлась мне по душе, и я органично вошел в роль бывалого кинематографиста. Тем более, что в томительном ожидании мы-таки успели отглотнуть по паре капель из нашего «НЗ». Кстати пришёлся и Витюнин запас после того, как этот удивительный человек сознался, что в его термосе вовсе не чай. Запах не утаишь! Витюня немного расстроился, что не удержал в термосе спиртовый облепиховый настой по рецепту знаменитого пиротехника Хромова.
На КПП просто угорели от мощной чесночной волны из кофра с аппаратурой, и пропустили нас не глядя.
Хитрюга Лёвчик тут же умчался решать какие-то киношные вопросы к тёще в Комарово. К авиалайнеру «ТУ-154» на лётном поле нас подвёз и помог разгрузиться водила аэродромной службы со светящимся таблом «Follow me» на жёлтеньком жигулёнке.
Самолёты взлетали нечасто, а тут вдруг вообще всё движение прекратилось, в то время как мы от нетерпения выстроились со штативом и микрофонной удочкой наперевес у нашего «Ту», готовые исполнить свой кинодолг. Неожиданно вернулся «Follow me» и улыбчивый его водитель намекнул: — Похоже, из-за незапланированного вылета члена Политбюро товарища Романова всё неопределённо задерживается.
— Ох уж эта романовщина! — брезгливо сплюнул Петрович. — В самом деле, сколько можно ждать слуг народа?
— Да хрен его знает! Кажись, речь ещё толкает в «Октябрьском» перед делегатами, — по радио слышал.
— Японский городовой, вот попадалово! Что хочу сказать, мужики, — дело наше холопское, а от судьбы не уйдёшь. Одна дорога... Олежек, пить будем? — с тоскливой надеждой посмотрел на меня Петрович. — Витюню не спрашиваю, понятное дело…
Звуковик равнодушно кивнул.
— Твою дивизию, так и стемнеет! Ей богу, не снимем, — выдохнул я. — Наливай, дорогой Петрович, чего ещё делать здесь?!
— Чур, вашу будем, — закосил звуковик, запихивая в сумку термос. — Правду говорят, — где начинается авиация, кранты порядку! — язвительно посмотрел он на сопровождающего нас парня.
— Да можно тут пить, чего там! — обнадёжил парень из «Follow me». — Пейте, если душа требует. Я тут недавно киноактёра Даля видел. С нашими ребятами выпивал прямо на трапе. Нормально так провожались на глазах у всех пассажиров. А те довольны – знаменитость живая! Он и в правду простой такой. Душевный артист, классный! Немного таких. Я Миронова ещё люблю, Андрея! Нет, кроме шуток, Миронов — вообще улётный! Вам ли рассказывать?! Вы, поди, работали с ними? Это же так интересно! Таких людей запросто видеть каждый день!
— Ну, не каждый, — менторским тоном ответил я. — Вот Витюня, пардон, Виктор Викторович с ними на короткой ноге, — показал я на ветерана звукового фронта, копавшегося в своей сумке.
—Да чё там, бывает! Но какое тут счастье?! Это работа, сынок. Тяжёлая кропотливая работа, — рассуждал звуковик.
— Расскажите! Только я сейчас… Я мигом. Меня Пашкой, кстати, зовут, — «Follow me» вскочил в жигуль и умчался на другую сторону взлётного поля.
Аэропорт затих. Свинцовые тучи зацепились за Пулковские высоты.
Через несколько минут этот Пашка вернулся с приличным батоном докторской колбасы и четырьмя (!) бутылками крымского портвейна.
— Портвейн на спирт, это финт! — присвистнул, перефразировав известную народную мудрость, Петрович.
— Чепуха, это уже не просто спирт — напиток лечебный! Он на облепихе настаивался, ничего худого не будет, – успокоил Витюня. — Мы, бывало, с ребятами-пиротехниками как зарядим литровочку в вечерок! А под утро — как стёклышко! Только польза от облепихи.
— Неужто?! – удивился наш новый знакомый.
— Профилактика, как в санатории. Думал, кино снимать — простое дело?! Как с устатку, например, звук правильно запишешь? Понимаешь, что такое звук в кино?! Это работа филигранная, доложу я тебе! Вот Олежек, например, ценит нашего брата…
— Даль? — уточнил Паша. – Расскажите, расскажите.
Мы расселись у самолёта в тени передвижного трапа, под прикрытием служебного жигулёнка, и откупорили первую бутылку портвейна.
— Олежка Даль, знаете какой актёр?! Какой человек! — раздухарился Витюня, теребя Пашку за плечо.
Мы переглянулись, поскольку специфические истории Виктора Викторовича о великих актёрах слышали уже раз сто.
— Бывало, забредёт Олежка ко мне в тонваген… ну, машина у нас такая по звуку, достанет пятёрочку. — Давай-ка, Витюня, брат любезный, сообразим чего-нибудь для души и бренного тела. И ещё одну купюрку так подсовывает деликатно, чтобы не обидеть: — И, главное дело, себя не забудь... Обо мне, вишь, беспокоиться! Человек, скажу я вам, братцы, не в рольке киношной раскрывается, по жизни. Это тебе русский человек, русская душа! Вот Олежка — человечище! Ну и потом актёр, конечно!
— Как же точно, Виктор Викторович, – Пашка со вздохом разломил батон колбасы.
К лайнеру, прикованному к земле странными обстоятельствами, неожиданно подрулил чёрный напомаженный микроавтобус. Из него вылезли четыре крупных чёрных пиджака - упитанные розовощёкие парни.
— Копец! Засветились! По нашу душу, — Петрович сунул початую бутылку за спину под ремень.
— «Девятка»! — вскочил, как бы он «ни при чём», со ступенек трапа Пашка.
Я знал, что такое «девятка», столкнувшись с ней как-то на съёмках. Это были чопорные КГБэшники из 9-го отдела, охранявшего партийно-государственных деятелей.
Пока парни подходили, мы успели спрятать все бутылки.
— Теле-еле-видение?! Наше? Московское — центральное? — строго улыбаясь, спросили комитетчики.
— Наша «девятка», ленинградская, — шепнул мне Пашка, — не боись.
— А мы что? Мы ничего, — пролепетал я. — Мы делегацию на Кубу вот, снимаем, только не снимаем пока, ждём пока, вот... А они не едут что-то...
— На Кубу, значит?! — рассмеялся самый рослый из них. — И здесь Куба! Все мозги проконопатила молодёжь своей кубаюбой! Шорох по всему Ленинграду. Ладно, что с вами делать?.. Вон, видите, шестьдесят второй илок стоит? Тоже на Гавану пойдёт сегодня. Покамест там, у него затаитесь и не высовывайтесь до особого распоряжения! Понятно сказал? Чтобы на поле никаких фотиков до 21.00!
— Так у нас кинокамера! — парировал я.
— Да ладно, кинокамера?! Короче, кинодеятель! Борт с Хозяином через полчаса уйдёт на Москву, потом делегаты ваши малахольные. Хоть обснимайтесь тогда!
КГБэшники сели в свой «рафик» и помчались к зданию старого аэропорта.
— Романов — Хозяин? — уточнил я у Пашки.
— Он самый, — кивнул он. — Слава Богу, и наше дело сдвинется.
Пашка помог нам добраться до другого самолёта, стоявшего под погрузкой. У «ИЛ-62м» было оживлённо.
— Что везут, колись? — поинтересовался он у огромного краснолицего парня, руководившего погрузкой.
— Да агитку всякую! Плакаты, лозунги, флаги, колонки, аппаратуру, хренова туча всего. Все кресла поснимали. А этих, телевизионщиков, зачем притащил?
— Зачистила «девятка». Правительственный борт полетит сначала. Киношники здесь подождут пока: приказали.
Переминаясь с ноги на ногу, я почувствовал некую тревогу.
Откуда ни возьмись тучи разверзлись, и тяжёлые капли с грохотом упали на раскалённый бетон аэродрома.
— Вот, Бль! — в один голос крякнули члены съёмочной группы.
— Пацаны, давай на борт, — распорядился парнище.
Мы притулились в хвосте, за деревянными ящиками с какими-то сетями довольно уютно, и продолжили трапезу. Колбаса оказалась волшебной, портвейн — изысканным эликсиром.
Пашка, отпив из горла очередной раз, теребил Витюню, настаивая на рассказе теперь об актёре Андрее Миронове.
Неторопливый Витюня охотно продолжил.
— Вот Андрюша, Андрюшенька наш Миронов! Отечественная, советская, так сказать, школа! Заходит, как в дом родной, в мой, значит, тонваген. Ну, понимаешь теперь, куда? — подмигнул он Пашке.
Пашка рот раскрыл от такого изумительного рассказа. Витюня излагал как по нотам.
— Дружище мой, Викторыч! Скажи, кудесник, а как бы нам горлышко промочить? Не обижай, побалуй друга! И протягивает целый червонец. Не запихивает, заметь, в карман небрежно, как барин, а подаёт со всем уважением, как на подносе золотом! Не иначе! А я ему: родной мой, Андрюша, да всё что угодно для такого артиста!
Витюня утёр скупую мужскую слезу.
— Что тут скажешь?! Ляпота! А как играет Андрюша Миронов?! Скажи! Вот и я говорю: мастерство не пропьёшь! Замечательный он человек и гражданин! О как! Это вам не Голливуд — фабрика, эти его мать, грёз! Соцреализм!
Пашку тронул и этот очередной рассказ звуковика, и он с горящими глазами умчался за новой порцией спиртного.
Часы неожиданно остановились. Смеркалось. Аэропорт замер в ожидании. Вылет задерживался.
Дождь звонко барабанил по борту. На такелажных сетях под ящиками было спокойно и благостно. Кончилась Витюнина облепиха, и он вылез наружу, обеспокоившись за Пашку. Пашка задерживался. Сознание уплывало куда-то далеко-далеко, в жаркие страны. На Кубаюбу, наверное…
Как говорят языком протокола, по неизвестной мне причине я очнулся только тогда, когда наш самолёт взлетал из аэропорта Шеннон (!?), где осуществлял, как полагается, промежуточную посадку при перелёте на остров Свободы. Конечно, тогда я не знал, что это Шеннон. Почувствовав перепад давления при наборе высоты, выглянул в иллюминатор и обмер. Летим! Летим где-то совсем в незнакомых мне местах, слишком много наземных огней, не как у нас: заграница точно, какая-то капстрана!
На борту никого не было вокруг, кроме Петровича, который похрапывал, обнимаясь со штативом среди хаоса грузов. В ужасе я кинулся было к кабине пилотов, но опьяняющая турбулентность увлекла меня назад к нашему штативу.
Несколькими часами позже меня растолкал Петрович с бешеным взглядом.
— Олежка, проснись, что-то странное случилось!.. Мы куда-то летим, даже приземляемся!
— Уже приземляемся? – спокойно поинтересовался я сквозь сон.
— Садимся, точно. Море под нами!
Я окончательно очнулся. Руки, ноги, губы мои задрожали от страха и холода. Но, пересилив себя, нарочито
