спокойно продолжил.
— Ха, море! Бери шире, — океан! Это Куба, похоже, парень!
— Что за хрень?! Что за шуточки?! Какая такая Куба?!
Я на карачках подполз к иллюминатору и увидел в лучах рассвета очертания незнакомого берега.
— Куба! Остров Свободы, Петрович! Такие дела! Прилетели! Смотри, сам Кастро рукой нам машет!
— Мама родная, да как это мы?! Как прилетели?! Какая Куба?! Куда летчики глядели?! — заныл Петрович. — А где этот паразит Витюня со своим этим... Пашкой? Опять слинял, провокатор?! Как же так вышло?! От каких-то четырех портвейнов?! Чё делать-то теперь?
А мне стало отчего-то весело смотреть на то, как мой постоянно бравирующий ассистент, пожалуй, впервые в жизни не справился с эмоциями. Это тебе не с пиротехниками на съёмках зевак облаивать! В самом деле происшествие странное! В голове засверлила мысль, как теперь из всего этого выпутываться?
— Фигня, Петрович, прорвёмся! Где наша не пропадала! Да такого шанса у нас с тобой, может, никогда в жизни не будет! На Кубе на халяву побывать! Ура, садимся!
— Ага! Точно, Олежа! Садимся! Похоже, на нары нас с тобой теперь посадят!
— Господи, испугался! Радоваться надо, фартовый случай! Окунёмся в океане, потом на фестиваль сходим. Камера с собой! Поснимаем на славу, вот посмотришь! Как кинооператор наш прославленный Урусевский! Фильм «Я — Куба!» помнишь?! Вот и мы здесь! Такую шабашку нам подогнали, Петрович! Ты, кстати, пока суть да дело, камерой бы занялся, что ли.
Наш самолет смачно плюхнулся на полосу аэродрома имени Хосе Марти. Повсюду в лучах восходящего солнца сияли глянцевые бока лайнеров: «Czech Airlines», «Interflug», «Malev Hungarian Airlines». Пространство вокруг было расцвечено флагами и приветствиями на разных языках. Повезло так повезло!
— Смотри, смотри! «Добро пожаловать!» по-русски! Встречают нас! Ты, кстати, по-испански чего-нибудь знаешь, Петрович? — продолжил я донимать коллегу.
Тот решил, что пока лучше спрятаться, и стал закутываться со штативом в сети.
— Кстати, — выход, — подумал я.
Петрович протянул по-дружески флягу с остатками спирта.
Нервы – явление до конца неизученное. От стресса и медицинского спирта мы с ассистентом вновь безмятежно погрузились в царство Морфея. Ни жара, сменившая холод трансатлантического перелёта, ни ругань пилотов, ни скрежет открывающегося борта не заставили нас проснуться!
В это время приходили какие-то местные, разговаривали, смеялись, но самолёт рейса «SU 441» не досматривали. То ли так принято было «по дружбе», то ли борт наш был дипломатическим и в принципе не подлежал досмотру. Обнаружил, однако, нас сотрудник посольства Александр Михайлович только под вечер, при начале разгрузки.
— Ни херасе! Это что за фрукты?! — грубо растолкал он нас своими жёлтыми мокасинами. — Вообще распоясались, амиго. Когда только успели залезть? Эй, курвы, просыпайтесь! Despierta, amigos! Despierta, бль! — ещё принимая нас за местную портовую шантрапу, продолжал он. – А это что за оборудование, присвистнул он, увидев кофр и выпавший из рук Петровича штатив.
— Так мы, это! Снимать фестиваль приехали, прилетели! — попытался отбиться я.
— О, русо! Какой к хренам фестиваль?! Чего буровите?! Кто такие, спрашиваю! Откуда?!
Если бы я не видел ставший уже культовым к тому времени рязановский фильм «Ирония судьбы или с легким паром», сам бы не пробился к истине, услышав многократно наш недетский лепет.
Александр Михайлович оказался настоящим полковником и тёртым калачом. Интересно, что бы вы предприняли, оказавшись на его месте? Вроде с нами всё ясно: арест, выдворение, увольнение с работы, исключение из комсомола, суд, тюрьма, что там ещё? Даже подумать страшно. Но это сейчас. Тогда время было другое. Люди были другие. И другие обстоятельства, конечно. Всё-таки – Фестиваль молодёжи и студентов! Праздник солидарности на острове Свободы, наконец!
Спустя час разбирательства вдумчивый Александр Михайлович рассудил так: «амиго» нас не видели? Не видели! Пилоты до самого приземления нас не обнаружили? Как бы нет! В самолёт в Ленинграде нас посадила сама «девятка», - так получается? Да, так и было, если по-честному. Чего тогда переживать? Три дня и три ночи всего-то продержаться.
Тонкими оставались вопросы с Витюней и Пашкой. Бог даст, они и не вспомнят, кто и куда улетел! Пуще того — не поверят! Наш самолёт на это время должен стать нашим тайным прибежищем. И это хорошо: вроде как советская территория! Показали нам туалет и харчей пообещали подвезти. И ещё проблема, вовсе не материальная: совесть. Не замучила бы она самого Александра Михайловича, ведь он такой служебный грех на себя взял! К счастью, честь мундира тогда была в чести и мы солидарно вдруг поняли, что никто сор из избы выносить не собирается.
Провидение было на нашей стороне. В далёком-далёком Ленинграде Витюня с Пашкой всю ночь провели в вытрезвителе, ублажая ментов байками об актёрах Грибове, Кадочникове и прочих народных любимцах. Как они там очутились, это, как говорится, ещё одна загадка рейса «SU 441».
В нашем самолёте было влажно и жарко, как в русской бане. Ветров с океана, так живописуемых в прочитанных мной литературных произведениях, мы здесь не обнаружили, и это было очень жестоко. Где-то неподалёку накатывали волны Мексиканского залива на набережную нежности и любви Малекон и остывающее солнце ныряло в океан в тёмную тропическую ночь.
И изгладывала меня до дури мучительная проблема: я же с кинокамерой приехал! На Кубу! На Фестиваль, чёрт подери!
Неподалёку сновали заправщики, ходили неторопливые «амиго» и делали свою рутинную работу.
Мы перебрались в кабину и осторожно приоткрыли форточку. Где-то звучала музыка и слышался смех. Иногда на всю громкость врубали над воздушными воротами Кубы национальные гимны, видимо, встречали новые делегации.
— Хлебушка давай, Петрович, пожуём, а то до утра сдохнем здесь, — предложил я ассистенту вскрыть неприкосновенный запас.
— Только не сало! Неизвестно, чем это всё закончится, амиго, — защитил своё сало Петрович и отломил от буханки два скромных кусочка.
Было очень вкусно. Неожиданно вкусно, — простой чёрный ленинградский хлеб, отчего-то называющийся «Столичным».
Двое аэродромных техников в полночь инспектировали крепления нашего самолёта и случайно увидели в кабине загадочное лицо жующего Петровича, изучавшего небесный свод.
— Buenas noches, amigos. Con la llegada! C;mo est;s? — спросили они Петровича.
— Ух ты! Пацаны местные! Салют, амиго! Венсеремос! — помахал он им, вспомнив всё, что могло бы относиться к кубинскому языку (испанскому, конечно). — Гуд! Всё у нас супер, компанеро! Только жарко тут у вас, японский городовой!
Неожиданно техники поняли Петровича и жестами предложили ему спуститься. — Lo que est; sentado all; por la noche?
С великим трудом, подозрительным для авиаторов, мы открыли тяжёлую дверь.
Эстебан и Пабло, парни примерно нашего возраста, оказались весёлыми и сообразительными и по части времяпрепровождения. Впрочем, у них тут, похоже, всё было, как и у нас. Их смена заканчивалась, и в скромной подсобке нашлась бутылочка неизвестного нам пока местного рома. Только представьте себе!
— И тут Пашка! — я похлопывал по плечу спустя несколько минут нового кубинского друга Пабло!
— И тут дядя Стёпа – Эстебан, японский городовой! — заметил Петрович.
Ребята не стали вдаваться в подробности нашего присутствия на их родине. Понятное дело: все приехали на Фестиваль! Кстати, таких как мы — аж двадцать тысяч делегатов и журналистов из 145-ти стран! И вся эта тусовка под лозунгом «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу»! Не хухры-мухры!..
В два ночи мы уже были с ними в центре праздничной Гаваны. Деньги и документы мы якобы забыли в самолёте, и поэтому нашим КПП стала тайная народная дырка в колючке аэропорта «Хосе Марти».
На красивейшей набережной Малекано — Avenida de Maceo, протянувшейся на целых восемь километров вдоль океана, было великое множество молодёжи. Американские разноцветные автомобили, припаркованные к роскошным отелям, вызывали у нас интерес не меньший, чем местные девчонки. Так что глаза разбегались во все стороны! Жаль, но искупаться тут было просто невозможно. Волны накатывали со всей мощью на высокий бруствер набережной, разбиваясь фонтанами мелких брызг и пены. Красота!
Кубинские Пашка и Стёпка с неимоверной щедростью показывали нам свой потрясающий неспящий ночной город. Встречались нашим друзьям много знакомых из шумных молодых компаний, танцующих под радиоприёмник или гитару. Самой приятной неожиданной встречей для нас оказалась компания их бывших одноклассников, среди которых были девушки неземной красоты Химена и Луисия. Познакомились, конечно. У кубиночек-чикас были длиннющие ноги, тончайшие талии, одежда словно из марли, из которой просто выпирали прекрасные упругие загорелые тела. Химена довольно неплохо говорила по-русски, а Луисия немного стеснялась.
Мы очутились в раю! До утра наша компания сидела на медленно остывающем парапете Малекано, танцевала под звуки музыки, доносящейся из отелей, болтала на своих языках всякую чушь, хохотала до колик. На той стороне залива была Америка! Мы смотрели в её сторону, смеялись над тупыми жирными империалистами, полагая, что находимся в данную минуту в самой счастливой в мире стране!
— Эль пуэбло унидо хамас сэра венсидо! (Пока мы едины, мы непобедимы!), Че Гевара жив! — выкрикивал я из окна новенького голубого «жигулёнка» — чуда советского автопрома, смотревшегося здесь символом честного богатства, когда возвращались мы в «Хосе Марти». Брат Эстебана Николас с тщательно скрываемой радостью доставил нас к народной тропе в аэропорт. Николас оказался какой-то министерской шишкой и даже угостил нас умопомрачительной стоимости, по американским меркам, сигарой, за сколько-то там песо.
Утром Александр Михайлович привёз нам — узникам самолёта, воду, продукты и поинтересовался здоровьем.
— Да, всё путём, Михалыч! Но пасаран! Куба нас не забудет! — ответили мы.
— Мужики чего-то не просыхают! — с удивлением отметил наш "ангел-хранитель". — Алкоголем несёт от вас за километр. Интересно, заныкали или кто-то у нас такой сердобольный нашелся к арестантам?!
— Арестантам?! — искренне удивился я. — Разве мы арестанты?
— А то кто же! Арестанты и есть! Я серьёзно, комсомол, не высовывайтесь. Ох, я вас накажу, если что!
— А что - что?! Да и как же фестиваль? Неужели не снимем ничего, Михалыч? Ведь камеру, плёнку взяли! — совсем обнаглел я.
— Вы что, охренели вконец, алканавты?! Что мы тут, шутки шутим?! Своими руками, вот этими, задушу. И прикопаю в парке имени Ленина, например, — тут неподалёку, кстати. Никто не узнает...
— Не кстати, Александр Михалыч! Может, в океане нас утопите?! Напоследок искупнуться очень уж охота! На Варадеро или Эсто, блеснув новыми познаниями, парировал Петрович.
— Будет вам Варадеро-марадеро, твою мать! Чикас местных вам не подогнать случайно?!
— Ох, Михалыч, золотой ты мужик! От чикас я бы не отказался, — облизнулся Петрович.
Михалыч обернулся пару раз на наше прибежище и скрылся за заправщиком, с подножки которого лихо соскочили наши знакомцы Пашка и Стёпка.
— Салют, амиго!
— А от Химены и Люсии салюта нет? — спросил я с надеждой.
Хотя, когда они могли увидеться? Не спали, поди, и
