Маршрут номер восемь закрывали через месяц. Не потому, что он был убыточным — просто городу нужны были новые автобусы, а трамвайные пути решили снять. Старые, ржавые, они тянулись через весь район, от вокзала до улицы Короленко, и дальше — к реке, к «Тишине» (так называлась конечная остановка, потому что за ней начинался лес и кладбище).
Валентину Ивановичу было шестьдесят восемь. Он водил этот трамвай сорок пять лет. Сначала зелёный, чешский, потом жёлтый, наш, «РВЗ»; потом снова чешский, подержанный, но надёжный. Он знал каждый стык рельс, каждый звонок, каждый скрип дверей. И знал, что после тридцатого апреля поедет в последний раз. А потом трамвай поставят в музей — или на металлолом, кто их разберёт.
Сегодня было двадцать восьмое апреля. Дождь прошёл утром, к вечеру небо очистилось, но рельсы блестели, и на них отражался жёлтый свет фонарей. Валентин Иванович вывел трамвай из депо в 20:45. Через пятнадцать минут — последний вечерний рейс до «Тишины» и обратно.
В вагоне было почти пусто. Две старушки с бидонами, парень в наушниках, женщина с ребёнком. И девушка с огромным чемоданом. Она стояла у задней двери, прижимая чемодан к коленям, и смотрела в окно. Лет двадцать пять, худая, заплаканная. На ней была лёгкая куртка, хотя вечером холодно, и кеды на босу ногу.
Валентин Иванович объявил остановки своим хриплым голосом (микрофон работал через раз, но он дул в него, и звук проходил). Трамвай тащился медленно, с достоинством старого слона.
На остановке «Парк культуры» вышли все, кроме девушки с чемоданом. Валентин Иванович оглянулся в зеркало заднего вида — она сидела на чемодане, положив голову на руки.
— Девушка, — сказал он. — Вы на «Тишину»?
Она подняла голову.
— Да. А вы до конца идёте?
— Иду. Только там лес, ни души. Вы к кому?
— Ни к кому. Я просто хочу уехать далеко. А дальше трамвая нет.
Он хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Мало ли у людей причин. Он знал.
Трамвай проехал улицу Короленко, потом Школьную, потом мост через реку. За мостом начиналась «Тишина» — полоса отчуждения, старые склады, гаражи, а потом лес. Конечная остановка — просто бетонная плита, столб с расписанием (последний рейс — 21:35) и лавочка, на которой никто никогда не сидел, потому что здесь было сыро и страшно.
Он остановил трамвай. Открыл двери. Девушка не выходила.
— Конечная, — сказал он.
— Я знаю.
— Вам куда дальше?
— Никуда, — она заплакала. Тихо, без звука, только плечи вздрагивали.
Валентин Иванович выключил двигатель. Закурил (здесь можно, не город). Снял фуражку, положил на приборную панель.
— Слушайте, — сказал он. — У меня есть время. Я должен развернуться и ждать следующего рейса через двадцать минут. Но следующего не будет. Потому что я иду в депо. Так что давайте, выходите. Или нет — оставайтесь. Я покажу вам трамвай.
Она вышла. Поставила чемодан на мокрый асфальт. Валентин Иванович спустился по ступенькам, подошёл к ней.
— Как зовут?
— Катя. А вас?
— Валентин Иванович. Но можно просто дядя Валя. Садитесь, вон лавочка. Только газету подложите — мокро.
Она не села. Отошла к краю, смотрела на лес.
— А в лесу кладбище? — спросила она.
— Есть. Старое, почти заброшенное. Там моя мама лежит.
— Вы часто ходите?
— Каждую субботу, когда рейс есть. А теперь — не знаю. Трамвай закроют. Придётся на автобусе с пересадкой. Два часа. А туда — пятнадцать минут.
Он помолчал.
— А вы зачем сюда приехали? Не говорите «никуда». Я вижу — вы сбежали. От кого?
— От мужа, — сказала она. — Бил. Долго бил, три года. Я ушла вчера. Собрала чемодан и ушла. А идти некуда. Родители умерли, подруги отвернулись — боялись его. Я поехала на вокзал, села в первый попавшийся трамвай. Это был ваш. И вот я здесь.
— А что в чемодане?
— Одежда. Книги. И фотография мамы.
— Покажите.
Она открыла чемодан. Валентин Иванович увидел старый альбом, потрёпанную книгу (Булгаков, «Мастер и Маргарита»), несколько кофт. И в углу — маленький свёрток, холщовый мешочек.
— А это? — спросил он.
— Это мамины бусы. Единственное, что осталось. Она просила продать, если будет туго. Я не продала. Это память.
Он кивнул. Посмотрел на свои руки — старые, с въевшимся маслом, с мозолями от рычагов.
— Катя, — сказал он. — А вы знаете, что я храню в бардачке тридцать лет?
— Что?
— Записки. Пассажиры теряют, а я собираю. Сто штук. Любовные, глупые, грустные. Вот, смотрите.
Он достал из кабины старую жестяную коробку из-под печенья. Открыл. Внутри — аккуратные стопочки, перевязанные резинками. Клочки бумаги, салфетки, билеты, обрывки тетрадных листов. Он вытащил одну, самую старую, пожелтевшую.
— Читайте.
Она прочитала вслух:
«Валя, прости, я ухожу к другому. Трамвай №8, 12.09.1983. Зина».
— Зина — это моя жена, — сказал Валентин Иванович. — Я искал её сорок лет. Думал, она умерла. А она просто ушла к другому.
— Как вы нашли эту записку?
— Она выпала из её пальто, когда она выходила. Я поднял, хотел догнать, но двери закрылись. А она не вернулась. Я хранил это всё время. Ездил по адресам, спрашивал. Никто не знал. И только год назад мне сказали: Зина жива. Живёт в вашем районе, за рекой. Вдовеет, одна.
Катя подняла глаза.
— Так вы знаете, где она?
— Знаю. Но не хожу. Стыдно. И боюсь.
— Чего?
— А вдруг она скажет: «Не помню тебя, Валя. И записку не помню. Иди мимо». Я сорок лет её помню, а она меня — нет.
Катя взяла его за руку.
— Дядя Валя, — сказала она. — А вы отвезите меня к ней. Я помогу. Мы вместе пойдём.
— Зачем?
— Затем, что если сейчас не пойти — вы умрёте с этой запиской. А она будет лежать в коробке, и никто не узнает правды. Я хочу узнать. И вы хотите.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Садитесь в трамвай. Я договорюсь с депо, дам один круг.
Он позвонил диспетчеру (стационарный телефон в будке), что-то сказал про последний рейс, про важное дело. Диспетчер — женщина, знавшая его тридцать лет — вздохнула и сказала: «Ладно, Валентин Иванович, только быстрее. А то начальство».
Они поехали. Не по маршруту, а в объезд, через старый мост, по путям, которые не использовали лет десять. Трамвай скрипел, гремел, но шёл уверенно.
— Дядя Валя, — спросила Катя, сидя на переднем сиденье, за спиной водителя. — А она красивая была?
— Красивая. Глаза серые, коса русая. Смеялась громко, заливисто. И пахла — яблоками, всегда яблоками. Даже зимой.
— А сейчас?
— Не знаю. Говорят, постарела. Но для меня — нет.
Они приехали в район за рекой — частные дома, покосившиеся заборы, старые тополя. Валентин Иванович заглушил трамвай прямо на путях (здесь уже не ходили составы), и они вышли.
Дом Зины был зелёным, с резными наличниками. Свет в окнах горел. Валентин Иванович постоял у калитки минуту, потом ещё минуту. Катя толкнула калитку и вошла первой.
Постучала.
Дверь открыла женщина — лет семидесяти, в тёмном платье, с седыми волосами, заколотыми на затылке. Лицо — морщинистое, но глаза — серые, те самые.
— Вам кого? — спросила она.
— Зинаида? — спросил Валентин Иванович, выходя из-за Катиной спины.
Женщина побледнела. Прижала руку к груди.
— Валя? — прошептала она.
— Я, Зина. Я.
Она молчала секунд десять. Потом заплакала — как Катя, без звука, только плечи тряслись.
— Заходите, — сказала она. — Заходите, оба.
Они зашли в маленькую кухню с русской печью и геранью на подоконнике. Зина поставила чайник, достала пирог (вчерашний, но ещё мягкий).
— Ты где пропадал, Валя? — спросила она тихо. — Я тебя ждала. После того дня — ждала. Думала, придёшь, объяснишь. А ты не пришёл.
— Я искал тебя, Зина. По всей области. Ты ж записку оставила — «ушла к другому». Я думал, ты с ним.
— С каким другим? Я не уходила к другому. Я уходила от тебя. Потому что ты пил. Много пил, каждый день. Я боялась, что ты и ребёнка не бросишь.
— Какого ребёнка? — Валентин Иванович опустился на табурет.
— Я была беременна. На третьем месяце. И боялась тебе сказать, потому что ты пил и бил посуду. Я ушла на вокзал, села в трамвай и уехала к тётке в Рязань. А записку написала — чтобы ты не искал. И чтобы забыл меня. Думала, так лучше.
— А ребёнок?
— Ребёнок родился. Мальчик. Я назвала Валентином, в честь тебя. Он вырос, у него своя семья, живёт в Петербурге. Я не говорила ему, кто отец. Боялась.
Валентин Иванович закрыл лицо руками. Долго сидел так. Катя положила руку ему на плечо.
— Зина, — сказал он, не поднимая головы. — Я не пью тридцать лет. Бросил, когда понял, что потерял тебя. Навсегда, думал. А ты… ты жива. И сын есть.
— Есть, — сказала она. — И внук. Тоже Валентин. Маленький уже, в школу ходит.
Он поднял голову. Глаза красные, но сухие.
— Позови его, — сказал он. — Позови сюда.
— Сейчас? Он в Питере.
— Позови. Я хочу его увидеть. Хоть одним глазом.
Зина достала телефон (старый, кнопочный), долго тыкала пальцем, потом набрала номер.
— Валя, сынок, — сказала она. — Приезжай. Отец нашёлся. Да, живой. Приезжай, пожалуйста. Завтра.
В трубке что-то загудело. Она убрала телефон.
— Приедет, — сказала она. — Говорит, билеты есть на завтра, в утреннем поезде.
Она посмотрела на Валентина Ивановича.
— Ты изменился, Валя. Седым стал. А глаза — те же.
— Ты тоже, Зина. Только коса уже не русая.
— Седая, — она усмехнулась. — Годы.
Они сидели за столом, пили чай с пирогом. Катя молчала, смотрела на них — как они смотрят друг на друга, как их руки почти касаются.
— Катя, — вдруг сказал Валентин Иванович. — А вы оставайтесь у Зины на ночь. Она приютит. А завтра… завтра я приду. Уже без трамвая. Пешком.
Катя покачала головой.
— Дядя Валя, я не могу. Я должна идти.
— Куда?
— К себе. В другую жизнь. Я поняла сегодня: убегать некуда. Надо строить новую. Я сниму комнату, найду работу. И буду ходить к вам в гости. На трамвае. Если он ещё будет ходить.
— Будет, — сказал Валентин Иванович. — Я его из музея украду. Шучу. Но хоть раз в месяц — приеду. Договорились?
— Договорились.
Катя встала, взяла чемодан. Зина обняла её — сухо, по-старушечьи, но крепко.
— Дочка, — сказала Зина. — Ты молодец, что ушла. И что пришла к нам. Мы тебя не забудем. Приходи, когда захочешь. У нас пироги всегда есть.
— Спасибо, — Катя вышла на крыльцо.
Валентин Иванович вышел следом.
— Катя, — сказал он. — А записку ту, старую, я выбросил. В реку. Когда входил к Зине. Сорок лет держал — и выбросил. Легко стало.
— Правильно сделали, — сказала она. — Теперь новая жизнь. У вас — жена, у меня — свобода.
Она пошла по мокрой брусчатке, волоча чемодан. Обернулась на свет в окне.
— До свидания, дядя Валя.
— До свидания, дочка.
Трамвай так и остался стоять на путях — жёлтый, старый, ничей. Валентин Иванович заберёт его в депо утром. Но сегодня он не поедет никуда. Останется здесь. У дома, где живёт его любовь, которую он искал сорок лет. И нашёл.
