(Отстоявшим в Советском Союзе посвящается)
Я открыл дверь в квартиру, предвкушая чудные запахи семейного ужина, но был прижат к стене женой. Она пристально посмотрела мне в глаза:
— Саша ты должен это сделать.
Потом шло стандартное: «Я тебя ни о чём никогда не просила...»
Умоляющий, переходящий в прищуренный, а потом во влажный, взгляд, полный уважения к тебе в данный момент, и в то же время не предвещающий ничего хорошего при отказе.
В глубине души засвербило неприятное, тоскливое и, если б я был маленьким, вызывающее слёзы обиды чувство, что никакого семейного ужина тебе не светит.
Жена, отлипнув от меня, взяла за руку и повела в зал. Прямо в дверном проёме она произнесла загадочную фразу:
— Скажи, сколько мы будем смотреть на это убожество?
Это явно было не на мой счёт, потому что, в момент произнесения фразы, она смотрела не на меня. Логично было уточнить, что я и сделал:
— На какое?
— Да на этот драный сервант!
Да, сервант был не нов, далеко не нов. Но он был из тех предметов, которые замечаешь только тогда, когда они исчезают со своего места. Да и вспомнить, в общем-то, получается не сразу, что там стояло.
Надо было задать вопрос в продолжение разговора, так как жена замолчала, скривив рот и глядя на меня. Её рука, развёрнутая ладонью вверх и указывающая в сторону попавшего под раздачу серванта говорила об одном — дальше моя реплика.
— И? — удачно, как мне показалось, выкрутился я.
— Что «И»? — Передразнила меня жена, дав понять, что не я здесь главный докладчик.
— Менять надо! — Тем же противным тоном продолжила она.
— На что? — Умело продолжал я тупить, чувствуя в душе, что скоро в моей жизни что-то круто изменится.
Жена посмотрела на меня с интересом, видимо пытаясь понять, как она прожила с таким кретином двадцать четыре года.
— Короче, на проспекте Мира открылся новый мебельный магазин. А сегодня утром там выкинули чехословацкие стенки. Надо пойти и занять очередь.
— Юль... — Воскликнул я, вложив в голос всю жалостливость на какую был способен. — Я только с работы пришёл.
И тут она меня огорошила ещё одной загадочной фразой:
— Ты даже не представляешь, как я тебя ждала.
— Но это же далеко, — использовал я последний шанс.
—Да, туда надо ехать, — ответила она тоном судьи, наплевавшим на все аргументы и влепившим обвиняемому пожизненное.
Автобус остановился на проспекте Мира. Я вышел и упёрся в хвост очереди, уходившей за горизонт. Магазина я не видел, вследствие удалённости оного от того места где она заканчивалась.
— Скажите, — обратился я к мужчине, замыкающему очередь. — Вы не подскажете, где здесь новый мебельный магазин?
Мужчина обернулся:
— За стенкой, что ли?
— А как вы догадались?
— А сегодня на этой улице других нет.
И тут я понял — те, кого я принял за прохожих, ими не являлись. Это были, видимо, родственники или друзья тех, кто стоял в очереди. Они передавали им еду, тёплые вещи и всякое разное, а потом уходили. Внутри шевельнулось что-то нехорошее.
— Фломастер есть? — снова обратился ко мне мужчина.
— Нет, а зачем?
— О-о, ты видимо в первый раз. Номер надо на руке написать. Иначе тут не закрепишься.
Мне стало интересно:
— И какой я по счёту?
— Не сказать, что из первых, но и не из последних точно. Тысяча триста тридцать третий.
— А вы?
Мужчина посмотрел на меня как давеча моя жена, когда речь шла о кретинах:
— А я — тысяча триста тридцать второй, соответственно.
Вот тут до меня дошло, что мужчина не шутит и не прикалывается.
— Ты, кстати, не уходи, — добавил мужчина.
— Почему?
— А вот, смотри.
На остановке остановился очередной автобус. Из него высыпало человек сорок, моментально построившись в цепочку, не вызывая не малейшего сомнения, что это продолжение нашей очереди. Многие из вновь прибывших, радушно поприветствовали моего собеседника.
Женщина, настороженно оглянувшись на стоящего позади неё парня, дыша мне в лицо с интимного расстояния, спросила:
— Номер?
Я, снова протупив, промолчал.
— Он — тысяча триста тридцать третий, ответил за меня дружественный мужчина за номером тысяча триста тридцать два.
— Ну, слава богу, — со вздохом облегчения произнесла женщина. — В прошлом месяце на Вяземской за софами полуторатысячной была. А тут совсем рядом.
Она достала фломастер и написала номер на тыльной стороне ладони. Потом повернулась к стоящему сзади неё парню и сунула руку ему в лицо. Со стороны можно было подумать, что для поцелуя. Парень, записав номер на свою руку, повернулся дальше. И так пошло по цепочке, пока я не потерял пишущих из виду.
Тут я обратил внимание, что рейсовые автобусы перестали останавливаться на остановке, напротив которой мы стояли… Это было странно.
Словно услышав мои мысли, дружественный мужчина произнёс:
— Теперь очередь до следующей остановки, и смысл здесь останавливаться?
— А… — Попытался возразить я.
— А других людей здесь нет, я тебе уже говорил. Может и не говорил, но ты и так, вижу, догадался. — Произнёс счастливый обладатель номера передо мной.
— Теперь понял, почему не стоит уходить? — продолжал он, производя какие-то действия с вещами, которые принесли ему пятнадцать минут назад, судя по возрасту, жена и двое сыновей.
— Понял... — Ответил обескураженный я.
— Простите, а что вы делаете? — Задал я вопрос.
Мужчина повернулся ко мне и с улыбкой произнёс слова, объясняющие, лишающие надежды и уничтожающие все признаки того, что вы оптимист, как бы вы в этом не были бы уверены.
— Палатку ставлю. Да, сентябрь тёплый, но я тебя уверяю, даже сейчас в палатке и под одеялом гораздо комфортней.
Вдруг, он как то напрягся, глядя на меня:
— Слушай, так ты вон до какой степени новичок! А я то, дурень, сразу и не понял. Ты вообще в очереди когда-нибудь стоял?
— Ну да, за хлебом, за колбасой пару раз.
— Бедолага, — услышал я сзади.
Женщина за номером тысяча триста тридцать четыре, соболезнующе глядела на меня из уже установленной палатки.
— Кто ж тебя сюда?… — Она помялась, подыскивая более мягкое слово, чем то, которое пришло ей на ум первым.
— Ладно, — сказал добрый мужчина. У меня палатка двухместная, переночуешь сегодня со мной. А завтра, я думаю, и твои объявятся.
Он на мгновение замолчал.
— Да ты не расстраивайся. Очередь — это не плохо. Она многому учит и многое объясняет. Если в очереди складываются добрососедские отношения, то цель, ради которой очередь собственно и образовалась, перестаёт быть приоритетной. Проще говоря, ты перестаёшь думать о покупке, ради которой ты здесь и оказался. Тебя захватывает сам процесс стояния. Люди, которые тебя окружают, обстановка. Это не квартира, не дача, где все вроде бы рядом, но в то же время отделены друг от друга всякими условностями. Человек, отстоявший в очереди, выходит из неё другим, по-новому думающим и воспринимающим всё окружающее. Когда-нибудь очередь, как явление, конечно исчезнет. И я тебя уверяю — мы многое потеряем! Но тот, кто хоть раз всё-таки коснулся этой части социума, будет с гордостью говорить: «Эх, знали бы вы жизнь, как знаю её я!»
Я был ошарашен всем происходящим до такой степени, что даже не нашёлся, что ответить.
Я не заметил, что уже стемнело. Начал накрапывать дождь. Бросив отчаянный взгляд на разноцветный палаточный городок, протянувшийся до горизонта, я молча полез в палатку, вслед за гостеприимным соседом по очереди.
Ночью мне снилась стенка, с головой и лицом моей жены. Улыбаясь, и проходя мимо меня, она садилась в автобус. Автобус медленно отъезжал от остановки, как бы давая мне шанс догнать его, и купить стенку похожую на мою жену. Но тут женщина, которая стояла за мной, ставила мне подножку. Я падал, и автобус уезжал, увозя плачущую и неоплаченную стенку в неизвестном направлении. Когда сон повторился раз эдак в сотый, я проснулся.
Было шесть утра. Рядом мирно посапывал сосед. Я выбрался из палатки и потянулся. Судя по безоблачному небу и яркому солнцу, день обещал быть прекрасным.
К остановке, рядом с которой мы и расположились лагерем, и той, которая круто изменила мою жизнь в одночасье, приближался рейсовый автобус. Он воровато остановился, даже не заезжая в карман, и тут же тронулся, как только из него вывалились два единственных пассажира. Это были моя жена и сын.
У сына за спиной был огромный рюкзак, в котором я хранил свои принадлежности для рыбалки, а в руках чехол с палаткой. Жена тоже была не с пустыми руками. Два объёмных пакета, судя по её походке, были далеко не лёгкими. Я радовался своим, как ребёнок. Тем более, теперь я переставал быть иждивенцем и олухом царя небесного, которого послали на заклание. То есть я становился полноправным членом сообщества под названием «очередь». Быть как все — это даже вселяло некую гордость.
Я часто брал своего пятнадцатилетнего сына с собой на рыбалку. Поэтому, он прекрасно знал, что есть в рюкзаке, и для чего это нужно. И пока жена доставала из пакетов еду, сын поставил палатку и организовал мангал.
Через полчаса мы сидели за походным столиком, с удовольствием поглощая поджаренные кусочки докторской колбасы, закусывая свеженарезанным, огурцово-помидорно-сметанным салатом. Жизнь налаживалась.
Шок, поразивший меня вчера вечером, постепенно отпускал. Эта ситуация ничем не отличалась от происходившего вокруг. Очередные стояльцы, в большинстве своём проснулись и тоже завтракали. Так что походные столики и мангалы были обычностью.
[justify]После завтрака я написал заявление на работу на отпуск за свой счёт, которое жена обещала доставить сегодня же. Затем я проверил дневник сына, специально для этого им же и привезённый. Всей семьёй мы обсудили планы на ближайшую неделю, на случай если моя командировка