Соседи, по очереди, поведали мне причину странного поведения общественного транспорта. Раньше автобусы останавливались на остановках вдоль очереди. Пассажиры, которых привозил автобус вваливались в очередь, внося сумбур и неразбериху. Стоявшим за покупкой не первый день это не нравилось, ведь нарушался некий уклад и порядок. Приходилось создавать патрули, которые выявляли незаконно влившихся в этот живой организм.
Представьте, чуждое звено в цепочке ДНК... И всё! И стоится не так, и ощущения какие-то болезненные... Автобусников попросили останавливаться только на тех остановках, где очередь заканчивалась. Но они не вняли. Тогда им стали колоть колёса. И даже ходит легенда, что кого-то избили. Поэтому теперь они останавливаются вдоль очереди только в чрезвычайных ситуациях.
За разговорами подошло время обеда. Обедали мы уже расширенной компанией: добрый мужчина, стоящий передо мной — Артём Сергеевич, профессор филологии, женщина, стоящая позади — Ольга Афанасьевна, врач -терапевт, я и молодой парень тысяча триста тридцать восьмой, студент Артёма Сергеевича, увидевший его, и очень обрадовавшийся возможности общения с преподавателем в неформальной обстановке.
Мои собеседники оказались заслуженными стояльцами в очередях. За чем они только не стояли! Профессор, например, был настолько известен стояниями, что его даже один раз пропустили на два человека вперёд. Ольга Афанасьевна была рекордсменкой. Однажды её номер в очереди был две тысячи двадцатый. Она не помнила за чем они тогда стояли, но номер запомнился. А студент, вообще, становился в очередь, даже не зная, за чем та стоит. Ну, тут понятно — молодость, авантюризм, приключения.
Прошла неделя. Мои приезжали ещё два раза, привозя еду и свежие газеты. Обычно это было вечером. Мы ужинали и мои домочадцы рассказывали мне слухи и сплетни, о которых в газетах не прочитаешь. Кстати, я продлил отпуск за свой счёт ещё на неделю, тем более, жена сказала, что первое заявление приняли с пониманием и передали пожелания быть стойким и крепким духом. Это было приятно.
Уезжала семья по-другому. На асфальт в вечернее время ложиться было опасно, водитель мог не заметить потенциальных пассажиров, и переехать их. Поэтому мы тремя фонариками, а иногда помогали и соседи, светили в лобовое стекло приближающего автобуса. До тех пор, пока ослепший и грязно матерящийся водитель не был вынужден остановиться.
Однажды вечером, кажется, это уже было в начале октября, в мою палатку постучали. Это был профессор.
— Знаете Александр, сегодня у нас осенний бал.
Я удивлённо выбрался из спального мешка.
— Артём Сергеевич, вы не говорили...
— Это сюрприз молодой человек, это сюрприз. Выходите, вы сами всё поймёте.
Я выбрался из палатки и остолбенел. Меня окружали женщины в вечерних платьях. Молодые и не очень. Красивые и миловидные. Но ближе всех стояла Ольга Афанасьевна. Только сейчас я разглядел, что ей лет пятьдесят, а не сто тридцать, как казалось раньше. Уложенные волосы, раньше скрывающиеся под беретом а-ля «ленинградская старушка». Лёгкий, но умелый макияж. Платье и туфли на умопомрачительном каблуке. А главное — фигура. Она была. Скрытая доселе под безразмерным свитером, опускающимся на бесформенные штаны-бананы. Фигура, истосковавшаяся по свободе, парила и играла теми местами, которые для мужчин были святыми, желанными и чаще всего не доступными.
Мой добрый друг профессор смотрел на Ольгу Афанасьевну не моргая, и не шевелясь. В бликах уличных фонарей она действительно была прекрасна.
Что касается остальных красавиц, появившихся здесь в этот чудный вечер, всё было просто. Студент, дабы отработать зачёт, по заданию профессора надёргал из очереди женщин, которых он посчитал достойными и красивыми.
Высокая рыжая была тысяча четыреста пятой. Брюнетка с высокой грудью в синем платье — девятьсот восьмидесятой. А нескромный разрез красного платья девятьсот второй, вообще сразил всех нас наповал. И вдруг раздалась музыка. Это был вальс. Оказалось, что здесь в очереди затерялся целый джаз-бенд. Они не преминули покинуть свои насиженные в очереди места, и устроить нам, собравшимся здесь волшебный вечер. Я перетанцевал со всеми женщинами. Даже оттоптанные ноги и постоянные взвизгивания от моих неуклюжих па, не могли испортить этот волшебный вечер. Это было единение душ и помыслов. И даже главный смысл сбора нас здесь, пресловутая стенка, отошёл на второй план. Да какое там — на десятый!
На следующее утро я проснулся от звуков барабанящего по крыше палатки дождя. Звуки дождя были, а вот остальных звуков, к которым я привык за последний месяц, не было. Я поспешил выбраться наружу.
Улица изменилась. Исчезли палатки, стихийные сушилки для белья и поленницы, сооружённые неумело и наспех. На походном стульчике, смотря перед собой безучастным взглядом, сидел профессор.
— Что случилось, Артём Сергеевич?
— Всё закончилось, Александр, всё закончилось, мой друг.
— Я не понимаю. А как же стенка?
Профессор повернулся ко мне, и улыбнувшись произнёс:
— Неужели мой наивный милый друг вы действительно думали, что в магазине может быть тысяча триста тридцать три стенки?
— Но…
— Да, да, я вас понимаю. Вы спросите, а зачем тогда всё это? Когда–нибудь вы это поймёте сами. Прощайте.
Профессор встал, запихнул складной стульчик, на котором сидел, в объёмный рюкзак, и усталой походкой побрёл к автобусу, который остановился обычно и как положено — в кармане.
Проводив взглядом автобус, я тоже собрал вещи. Возникло непреодолимое желание всё-таки дойти до магазина. Да, магазин был. Большой, новый, мебельный магазин. Я вошёл. На пороге крутился молодой человек.
— Скажите? — спросил я с дрожью в голосе. — А стенки есть?
Он глянул на меня, как мне показалось, удивлённым взглядом.
— Есть, но...
— Чехословацкие? — перебил я его.
— А почему вы всё время спрашиваете во множественном числе. Стенка одна, и давно выкуплена по записи.
— В смысле одна? — теперь уже удивился я.
— Вы представляете, что такое стенка? — вопросом на вопрос ответил он.
— Ну…
Он испытующе посмотрел на меня, вздохнул, и тихо произнёс:
— Пойдёмте со мной.
Мы прошли почти через весь магазин. За очередным углом он остановился и сделав театральный жест рукой объявил:
— Вот она.
Месячное военное положение в моей жизни было оправданно. Стенка была прекрасна. Описывать не буду, но не потому, что нечего описывать, а потому, что думал я сейчас не о ней.
В голове витали образы. Добрососедство с профессором альтруистом. Волшебное преображение женщины, при виде которой невозможно представить, что она может быть другой. Студент, с явными задатками «всё могу и всё умею». Трепетное ожидание родных, помнящих о тебе, и несомненно любящих.
— Послушайте, — вновь обратился я к молодому человеку. — А очередь? Они что, все не знали?
— Какая очередь? Кто и чего не знал? Простите, я вас не понимаю.
— Зато я всё понял, — ответил я и пошёл на выход
— Так что вы поняли? — донеслось мне вслед.
В голове промелькнуло:
«Эх, знал бы он эту жизнь так, как теперь знаю её я».
Я улыбнулся, и вышел из магазина.
