Последние дни февраля стали просто невыносимыми. Батюшка посадил Михаила на голодный паек. Пшенную кашу с постным маслом наш притворщик уже не мог зрить. Хотелось мяса, на худой конец, сала.
Каждый приход отца Бориса превращался в перебранку, в которой оба заходили все дальше и дальше, поскольку склонность Михаила к подражательству делала его похожим на батюшку. А как известно, одноименные заряды отталкиваются.
Погода стояла самая неприятная. Днем за окном шел мокрый снег, который только разжижал уличную грязь, а ночью мороз её сковывал, превращая в острые скользкие кочки. Трогаться с места в такую погоду не было возможности. Михаил скучал и злился на попа, на себя, на саму жизнь.
На Масляной неделе село гуляло и объедалось блинами. Сиделец не выдержал и вышел на улицу. Он стоял у входа в церковь в своей нелепой куртке поверх балахона и в сапогах на босу ногу – весь запас носков истлел за время путешествия. Было прохладно, и Михаил, для приличия постучав сапогами у входа, вошел в церковь. Батюшка прибивал к амвону оторвавшуюся доску и был трезв.
– Оклемался? – раздражённо спросил он и понёс Михаила... Самыми нейтральными выражениями были «дармоед», «паразит» и «монастырская вошь».
Селезнёв не нашёл что ответить и молча покинул храм. Хотелось есть, и он пошёл по селу. Никто не проявлял внимания к божьему человеку, наоборот, при встрече с ним люди начинали смеяться и показывать на него пальцем.
Только на Широкую Масленицу удалось Михаилу наесться до отвала. Батюшка, верный христианскому долгу, попросил у него прощения и взял с собой в гости к родственникам на отделение бывшего совхоза, где Михаила никто не знал. Но халява пошла ему не впрок. Всю ночь он бегал в нужное место. Истощённый поносом Михаил вошел в Великий пост. Батюшка после Прощённого воскресенья вернулся к своей идее – выжить квартиранта, люди в открытую смеялись над его крещенским подвигом – и Михаил засобирался.
К середине марта появились первые признаки весны, и Михаил, повесив на плечо мешок, а на грудь – сундучок, холодным весенним утром вышел на просёлочную дорогу и зашагал вперёд. По обочине трассы «Москва – Баку» он быстро шёл в южном направлении. Ему хотелось скорее прибыть в конечный пункт назначения. Напрямик же идти было нельзя: только вдоль трассы дорога была проходима.
На автостанциях по пути следования богомолец собирал деньги на храм и запасался продуктами и водой. Иногда, если хорошо подавали, он задерживался на сутки-двое и с удовлетворением заполнял свой денежный пояс. Дней через десять потеплело, земля просохла, и Михаил, свернув с трассы, пошёл напрямую.
На его пути лежали уже донские станицы и хутора. Что интересно, здесь изменилось отношение людей к Михаилу, а может быть, сами люди. Он не мог понять причины, отчего его не пускают на ночлег, гонят от дворов, спускают на него собак. Подойдёт к калитке хуторского двора, крикнет:
– Эй, хозяюшка!
На крыльце появится ядрёная казачка.
– Чего надо? – спросит, не трогаясь с места.
Не будет же Михаил кричать за тридцать метров «покорми», «пусти ночевать». Это ведь дело деликатное, доверительности требует, поэтому он скажет:
– Выйди на минутку, поговорить надо.
А она в ответ:
– Не о чем мне с тобой разговаривать. Много здесь погорельцев-богомольцев ходит, – и захлопнет дверь.
Почти в каждой станице хоть маленькая церквушка есть. Но зачастую и там Михаил не находил привета.
Пришёл как-то он в одну станицу. Храм каменный, богатый, но, по обычаю, закрыт на замок. Странник пошёл в административное здание – никого, в служебное помещение – там просвирня, чёрная, худая, как головешка.
– Чего надо? – говорит.
– Почему храм закрыт? – спрашивает Михаил.
– Службы нету.
– А может, я помолиться хочу.
– Подожди обедни!
– Я сейчас хочу!
– Ладно. Свечек купишь – открою.
– Почём свечки?
– Пять рублёв. Десять купишь – открою. А меньше – проходи мимо.
Совершенно беспомощным почувствовал себя Михаил. А просторы вольные, широкие. Легко идётся, легко дышится. Впереди синеет пруд, обрамлённый зелёным бархатом молодой травки, деревянная будка на берегу, остатки костра, котелок с ухой… И так забилось его сердце, нахлынули воспоминания, что он невольно остановился. Вдруг слышит сзади:
– Руки вверх! Кто такой?
– Не видите, божий странник, – с поднятыми руками Михаил повернулся на голос.
Перед ним стояли два парня в камуфляже и с автоматами.
– Ты, сволота, нарушил границы частного владения и понесёшь наказание, – сказал один, тот, что помоложе.
– Да. Мы тебя сейчас наказывать будем, – сказал второй и задумался. Наверное, о способе наказания.
Михаил застыл – ни живой ни мёртвый… но тот спросил, показывая автоматом на сундучок:
– Что это у тебя!
– Пожертвования, – пролепетал Михаил.
– Давай сюда!
Теряясь от страха, он протянул парням сундучок. Второй брезгливо взял его и вытряхнул содержимое на землю.
– Негусто, – заметил первый и, презрительно разворошив носком ботинка мелкие бумажки и монеты, процедил сквозь зубы:
– Ты, попик, вали отсюда. Чтоб через пять минут скрылся за горизонтом.
Михаил бежал, как давно не бегал, может быть, даже с детства. За полосой сонных акаций он остановился отдышаться. Погони не было. Присел на толстую корягу и ощупал пояс: сундучка нет, но основные деньги при нём. Как это он хорошо придумал – сшить пояс! «Хлебные места, хлебные места, – размышлял он, – а корку хлеба у них не выпросишь, да ещё норовят последнее отобрать».
После простоватых полупьяных мужиков России казаки казались Михаилу злыми и хитрыми. Но и жили они совершенно иначе. Дома в станицах стоят крепкие, сияющие яркой синей краской. Много новых кирпичных строений. Почти в каждом дворе – мотоцикл или машина, перед дворами – трактора, прицепы. Подойдет Михаил к хозяину, затеет разговор о еде или ночлеге, а казак в ответ:
– Это твои проблемы. И вообще, что ты шастаешь без дела? Перенеси мне пару тонн угля в сарай, накормлю и на перину уложу, – и хитро ухмыльнётся.
На хуторах днём не увидишь пьяных. Все заняты делом. Колхозы развалились, а люди как работали с рассвета и дотемна, так и работают. Мало что ли дел на базу и на огороде?
Миновать Ростов-на-Дону Михаилу не удалось. Огромный шумный город, забитый машинами, автобусами, трамваями, людьми… Он сначала хотел посетить несколько ростовских храмов, но потом отказался от этой затеи. Ростов оглушил его, и, чтобы не потеряться в нём, Михаил решил добраться прямо до железнодорожного вокзала и выехать из города на электричке. Он вышел из автобуса на конечной остановке. Железнодорожный вокзал оказался напротив. Михаил, не задерживаясь, устремился прямо к нему, надеясь собрать немного денег до прихода пригородного поезда на перроне. По дороге его остановил симпатичный парень в скромном костюме. В руках он держал веером какие-то бумажки.
– Возьмите билетик! – обратился он к Михаилу. – Это беспроигрышная благотворительная лотерея, и совершенно бесплатно. Возьмите, не пожалеете, – приставал он.
Парень был так назойлив, что Михаил взял один билет.
– А вот пойдём к столику и узнаем, святой отец, что вы выиграли, – с этими бодрыми словами парень увлёк Михаила за собой к невысокому складному столу, рядом с которым стояла миловидная женщина. Она взяла из рук богомольца билет, посмотрела на него и торжественно заявила:
– А ведь знаете, вы выиграли холодильник. Можете получить выигрыш, – и указала на большой картонный ящик, стоявший у стенки ближайшего павильона.
Тут к столику подвели ещё одного мужчину с билетиком.
– Простите, минуточку, – извинилась женщина перед Михаилом и глянула в билет мужчины. – Как странно! – воскликнула она. – Вы тоже выиграли холодильник. Да, у вас один и тот же номер! – приглядевшись к билетам, женщина слегка задумалась:
– Что же нам делать?
Вдруг ее словно осенила какая-то идея, и она заговорщицки предложила счастливчикам:
– Давайте сделаем так. Кто из вас больше на стол положит денег, того и холодильник.
Михаил непонимающе посмотрел на женщину.
– Ну, как аукцион! Знаете?
– А зачем мне холодильник? Что я с ним буду делать? – Михаил никак не мог сориентироваться в необычной для него обстановке.
– Господи! – воскликнула женщина. – Если он вам не нужен, вы можете его продать. Чуть дешевле предложите, и у вас с руками оторвут. Или хотите, мы выигрыш отдадим деньгами?
– Да уж лучше деньгами, – пробурчал Михаил.
– Вот видите, для этого и нужен аукцион.
Мужчина, который пришёл вторым, вероятно, был более понятливым, он открыл кошелёк и выложил на стол пятьдесят тысяч. Михаил, чтобы долго не стоять, выложил сто тысяч. Его соперник вынул миллион. Тогда Михаилу пришлось лезть в свой тайник. Он долго возился с булавкой, стараясь делать это незаметно, и кое-как вытащил пачку пятисоток.
Вскоре Селезнёв вошёл в азарт. Столик окружили зрители и болельщики. Они подзадоривали игроков. На кону было уже много денег. «Наверное, миллионов двадцать», – подумал Михаил и вдруг заметил, что его сопернику передали пачку купюр.
– Что здесь происходит? – громко возмутился он. – Это нечестно. Я сам видел…
Но два качка уже подхватили его под руки и буквально понесли над землёй прочь от столика.
– Тикай отсюда, – шипели они, – вякнешь, костей не соберёшь.
Михаил сидел на перроне вокзала и приходил в себя.
– Это ж надо, обмишулился. Надули, как дитя. Там же все заодно были, – догадался, наконец, он. – Господи! А я им почти все деньги отдал. Сам отдал!
Подошла тихорецкая электричка. Михаил сел в первый вагон и, когда поезд тронулся, пошёл по вагонам с молитвами и байками восполнять утраченные средства.
Был выходной день. Вагоны, переполненные народом, медленно ползли на юг. Поезд останавливался на
