Селезнев дошёл до последнего вагона электрички. Результатом его неутомимой работы была настолько мизерная сумма в сравнении с той, которую он потерял, что Михаил опять расстроился и решил выйти на первой же остановке. Электричка стояла две минуты, так что он едва успел выпрыгнуть из последнего вагона на гравийную насыпь: платформа закончилась метрах в десяти от места его приземления.
Железнодорожная станция находилась в нескольких километрах от большой станицы, в которую Михаил решил не заходить. Он открыл атлас и, ногтём проведя линию до места назначения, пришёл к выводу, что по трассе полтысячи километров пути, а напрямую в два раза короче.
Было начало мая. На Кубани это разгар весны, торжество, праздник, цветение садов, птичий перезвон, травы и цветы свежие, крепкие, и озимые стоят, будто солдатики, радуя крестьянский глаз. Воздух терпкий, ароматный. Тёплый ветерок ласкает лицо, волосы, и хочется петь. А люди, весёлые, деловитые и трудолюбивые, как муравьи, дружно копошатся на своих полях, огородах, дачах: кто досаживает картофель, а у кого уже идёт прополка. И разговоры всё только о земле, о севе, о всходах.
Наученный горьким опытом Михаил уже не просил поесть и переночевать, а предлагал помощь. И всегда находились люди, кому были нужны рабочие руки. После работы его сытно кормили и оставляли ночевать. Зачастую это были одинокие женщины, вдовы. Весной требовалось много мужской силы в хозяйстве. В некоторых полузаброшенных хуторах Михаил был прямо-таки нарасхват. Он почувствовал свою нужность и, как это бывает у не очень умных людей, загордился. Может быть поэтому, а может быть, виновата весна или забывчивое время, но у Михаила проснулись мужские желания. Конечно, он был не уверен в себе, но попробовать был бы непрочь.
Однажды Михаил поправил душ у одной бойкой одинокой женщины лет сорока. И немного он сделал. Как сам понимал, не заработал даже обеда, но женщина оставила его на ночь. Он принял это за добрый знак. Вечером хозяйка готовила ужин, а Михаил думал о том, что нигде не кормят мужчин так сытно и обильно, как здесь, на Кубани. Он сидел на порожке хаты, а казачка накрывала на стол во дворе под грушей, то и дело выбегая из летней кухни с тарелками.
На столе уже стояла запотевшая бутылка самогонки, жарко светились румяные пирожки с печёнкой, белела сметаной большая пиала, горкой были навалены на тарелку домашние колбаски, на блюде лежала вынутая из борща утка в звёздочках моркови и в лентах капусты. Михаил обалдел, а женщина уважительно сказала:
– Вы пока мойте руки, а я на стол подам.
Михаил гремел умывальником, а сам думал: «Ну и едят же казаки! На столе навалом жратвы, а она ещё чего-то собирается подавать. Конечно, будешь крепким и весёлым от такой-то пищи. И мужская сила не пропадёт». А хозяйка поставила на стол тарелки с дымящимся борщом, положила в них по две ложки сметаны и, налив по полному стограммовому стаканчику самогона, пригласила работника к столу.
– Ну, приятного аппетита, Михаил Михайлович, кушайте на здоровье, – умильно сказала она и, опрокинув стаканчик, стала с удовольствием закусывать борщом. Михаил от выпивки отказался.
Хозяйка уговаривать его не стала, но заметила:
– Я тоже не пью. Так, пропускаю для аппетита по стаканчику перед едой.
Борщ был удивительно наваристый. И не только из-за жирной утки. Хозяйка сказала, что заталкивает борщ салом. Перед тем как отставить кастрюлю с борщом с огня, в него кладут старое сало, растёртое с луком. Это и придаёт кубанскому борщу особый вкус.
Опустошив тарелку, Михаил почувствовал себя сытым, а казачка уже разломила пополам утку и всю заднюю часть положила ему в тарелку. Михаил не отказался. Обсасывая последнюю косточку, он вдруг вспомнил, что сегодня пост.
«Согрешил», – мелькнуло у него в голове. А меж тем назревал второй грех. Михаил смущался и краснел, не зная, как высказать свое желание, потому что имел только супружеский опыт близости с женщинами. Подготовительная работа шла полночи. Временами Михаилу казалось, что женщина всё понимает и издевается над ним. Наконец, они пришли к согласию, но, увы, он не смог реализовать своей потенции.
На рассвете, когда выгоняли коров в стадо, хуторяне увидели потрясающую картину: богомолец, примелькавшийся за неделю пребывания на хуторе, совершенно голый бежал по улице; в руках он держал мешок и охапку одежды, которая, свисая, прикрывала причинное место. Он бежал, петляя от дерева к дереву, стараясь укрываться за раскидистыми вишнями, росшими вдоль хат. А за ним в одной сорочке по середине улицы неслась со скалкой разъярённая казачка, у которой он работал накануне, и орала во всё горло:
– Жирненького захотелось?! А ты отработай! Поганый мерин! Холощеный хряк! А туда же, куда и люди!
Выбежав за околицу, Михаил оделся. Сапоги остались на хуторе, но, благо, земля была уже тёплая. Не сверяясь с картой, на которой, кстати, этот хутор не был обозначен, он пошёл куда глаза глядят. Он шёл и думал о том, что Бог наказал его за несоблюдение поста половым бессилием.
Под ногами стали попадаться шампиньоны. Несколько осклизлых грибов застряли между пальцами. Михаил сообразил, что вышел к ферме. Действительно, вскоре он остановился перед стенами длинного корпуса, бывшего когда-то МТФ. Крышу селяне уже сняли, да и кирпичные стены тоже местами были разобраны. Вокруг поднимался молодой бурьян, постепенно заглушая прошлогодние высохшие стволы будяков. Михаил вошёл в здание: всё, что можно было снять и унести, отсутствовало. Разор и запустение царили вокруг. Михаил вышел наружу и отправился к лесополосе, вдоль которой шла просёлочная дорога. По пути он собирал в целлофановый пакет шампиньоны, предвкушая, как разведёт костерок и пожарит на нем грибы.
Вдруг со стороны фермы выскочили две здоровые собаки и устремились к нему. Селезнёв пустился бежать. Огромные псы не лаяли, а рычали. Михаил взметнулся на дерево и посмотрел вниз. Собак была уже целая свора. Худые, голодные, они щёлкали, как волки, зубами – видно, одичавшие сторожевые псы с фермы. От страха он влез на дерево очень высоко и даже не заметил, что это акация. Теперь же колючки со всех сторон впивались в тело, и тонкий ствол опасно прогнулся. Михаил завопил:
– Спасите! Помогите! – однако надежды на то, что его услышат, не было. Оставалось ждать, что кто-нибудь будет проезжать мимо и спасёт богомольца. Собаки разбрелись по округе, но совсем не уходили, а время от времени подходили к акации и щёлкали зубами.
Только к вечеру Михаил услышал звук мотора и заорал. Остановились «Жигули», из открытого окна выглянула молодая круглая физиономия:
– Что орёшь?
– Соб-баки!
– Нечего шастать по чужой территории. Это моё фермерское хозяйство. Понял? Ну, ладно уж, вывезу. Прыгай!
– Боюсь.
Парень выставил из кабины ружьё и пальнул вверх. Свора разбежалась.
Михаил, обдирая кожу на руках и ногах, слез с акации и сел в машину. Водитель посмотрел на грязные, исцарапанные босые ноги Михаила и спросил:
– Бомжуешь? Зря. Этой весной в посадке нашли десятка два «подснежников». И это только в нашем районе. Не боишься такого конца?
– Да не бомж я, – начал оправдываться Михаил, – иду строить церковь.
– Зачем же идти? Ходить сейчас опасно. Садись на автобус и езжай. Хочешь, денег дам на дорогу?
– У меня есть.
– Ну и езжай. Я тебя к автостанции подброшу.
Михаил согласно кивнул головой.
На автостанции, купив билет только на утро следующего дня – более раннего рейса не было – он отправился к ларькам приобрести себе что-нибудь из обуви. Взял без примерки дешёвые сандалии и носки, помыл у колонки ноги, обулся и пошёл опять на автостанцию.
В восемь часов вечера здание закрыли, и Селезнёв вместе с другими пассажирами расположился на ночлег на улице. Улегшись на скамейку и положив под голову заплечный мешок, он задремал. Среди ночи его разбудил милиционер с проверкой документов. Больше уснуть Михаил не смог. В голову лезли разные думы и мечты о будущей жизни.
Перед рассветом приехали на Уазике омоновцы. Они тоже проверили документы и учинили настоящий допрос: кто? откуда? куда? У Михаила были только паспорт и выглядевшая не очень убедительно справка из психушки. Если б не специфическая одежда и русское «чо», его бы забрали, как это сделали с двумя чернявыми мужиками.
Утром Михаил купил у торговки горячих пирожков и сел в автобус. Он был рад, что его путешествие подходит к концу и он, наконец, определится к месту.
|
