Через три часа Михаила высадили на нужной остановке. До станицы идти пешком несколько километров. Все остальные пассажиры, вышедшие с ним, или остались ждать попутки, или уже обогнали его. А Михаил шёл не спеша, обозревая окрестности.
Было начало лета, а природа как будто его уже отпраздновала и стала скучной и пыльной. По обочинам дороги пожухли травы, листья на деревьях побледнели, словно выцвели. Михаил усвоил, что признак многочисленных рек, речушек и родников – криниц, как тут говорят, – это камыши. Но как часто он обманывался, не найдя в камышовых зарослях и капельки воды!
Вот и сейчас показалась густая линия камышей. Михаил подошёл ближе и увидел, к своей радости, широкую ленту спокойной реки с прозрачной водой, под которой стелились зелёные косы водорослей. Он решил отметить пройденный отрезок жизни купанием и стиркой.
Сняв с себя одежду и достав из мешка кусок хозяйственного мыла, по скользкому илистому берегу среди камышей Михаил подобрался к воде. Выстирав всё: нижнее бельё, рубашку, брюки, суконный балахон и даже колпак, – он разложил их на траве сушиться, а сам полез в воду. Вымыл голову, старой майкой потёр тело, а потом долго плавал и кувыркался, как в далёком детстве в своей тихой речке с песчаными берегами.
И эти действия впервые за долгие годы жизни были естественными, честными и очень приятными. Он никогда не осознавал, да и сейчас не осознал, насколько много он притворялся, лицемерил, жил не свою жизнь. Он жил, как ребёнок, который хватает всё поверхностно, внешне, не различая, что хорошо и что плохо, черпая из окружающего мира лишь то, что он видит глазами, стараясь быть на кого-то похожим, чтобы было всё, как у взрослых. А сейчас ему просто хорошо. Он чувствовал себя пацаном – Мишкой Селезнёвым.
Потом он долго лежал на жёсткой траве, глядя в синее небо и следя за пушистыми облаками, медленно плывущими по небосводу и образующими причудливые формы; и художественное воображение, которое несомненно у него было, искало в этих формах знакомые предметы, как в детстве.
Солнце вышло в зенит и стало заметно припекать. Михаил перебрался в тень под плакучую иву и уснул. Его разбудила шумная компания ребят, подъехавших к реке на велосипедах и с удочками. Михаил засобирался. Надел на себя одежду – та высохла, только сукно оставалось ещё влажноватым, – перекинул через плечо мешок и пошёл к станице. Видно, он показался мальчишкам смешным, потому что услыхал за спиной смех и выкрики:
– Чучело! Чучело!
Войдя в станицу, Михаил сразу увидел храм. Его строили на высоком берегу речной излуки. Место было выбрано очень удачно. Почти с трёх сторон строящийся храм обвивала синяя лента реки, в чистой глади которой купались белые облака. Дома станицы располагались ниже и на некотором отдалении от церкви, будто почтительно отступали перед величием Божьего Храма. Стены были уже возведены. Несколько человек работало наверху, на крыше. Подойдя ближе, Михаил увидел, что стройка огорожена временным забором. Через ворота он вошёл на её территорию и заметил двух стариков, перетаскивавших к забору остатки кирпича. Михаил на всякий случай перекрестился на стены храма и спросил, где найти священника.
– Он уже ушёл в старую церковь. Вас проводить? – отозвался один из стариков.
Другой старик, внимательно оглядев фигуру Михаила, крикнул на местном наречии:
– Мытька, подь до мэнэ!
Откуда-то вылез мальчик лет десяти.
– Проводы цьёго черныця до церквы.
Старая церковь находилась неподалёку, в таком же доме, в каком Михаил зимовал, только была в гораздо худшем состоянии. Перекрестившись, он вошёл в храм и замер: почти весь иконостас состоял из тёмных икон старинной работы, и все глаза скорбных ликов святых смотрели на него. То ли свет так падал, то ли так богомазами были выписаны глаза, только строгие взгляды пронзали Михаила насквозь, и он ощутил беспредельный стыд, будто заглянул в свою грешную душу.
Из ризницы вышел батюшка, ещё не старый, крепкий, по-военному подтянутый мужчина с загорелым лицом и завязанными в пучок русыми волосами. На нём были синие джинсы и такая же футболка.
– Отец Владимир, – представился он и крепко пожал Михаилу руку.
– Михаил. Я к вам на строительство. Но вижу, что уже опоздал.
– Ничего, работы ещё много. А пойдёмте-ка ко мне отобедаем. Там и поговорим.
Михаил с радостью принял приглашение священника. Дом и двор его ничем не отличались от других подворий станицы. Только, может быть, большей чистотою. Их встретила матушка Ирина – моложавая женщина с искристым взглядом карих глаз. Она была какая-то вся мягонькая, кругленькая, с плавными движениями полных белых рук. Приветливо поздоровалась, ласково пригласила к столу. У Михаила задрожала тонкая струнка в груди после первых же слов матушки. В её выговоре он узнал своё, родное. Внешне она была не похожа на Таню, но это круглое «о», почти переходящее в «у», так обволакивало и успокаивало, что впервые за много лет он почувствовал себя своим. Ему вдруг страшно захотелось открыть душу, освободиться от греховного гнёта и зажить заново. Но почему-то он начал разговор об иконах в храме.
– О, это длинная история! – заинтересованно откликнулся отец Владимир. – Представляете, это иконы из первого храма, построенного здесь почти двести лет назад, некоторые из них были привезены казаками ещё с их родины, из Запорожской Сечи. Новая церковь, что строится, будет уже четвёртая, куда их перенесут. Первая сгорела при пожаре в девятнадцатом веке – тогда большинство икон спасли; вторую, кирпичную, разрушили в тридцатых годах; тогда некоторые иконы старые и те, что писали позже по заказу, станичники успели вынести и спрятать. Тот храм, что вы видели, был освящён и открыт в семидесятых. Вот тогда и были по дворам собраны иконы. Есть надежда, что эти драгоценные лики займут своё место и в новом храме. Когда-нибудь я расскажу вам подробнее историю каждой иконы.
Это было интересно, но Михаил упустил момент для откровения и сказал просто и незатейливо, как всё в этом понравившемся ему доме:
– Я иду из N-ского монастыря. Игумен отказал мне в послушничестве и велел послужить в миру на строительстве храма. Я долго шёл, собирал пожертвования, но, к сожалению, обстоятельства не дали мне донести сюда все собранные средства. Осталась лишь малая толика, – и он протянул батюшке заранее подготовленную и завёрнутую в газетку пачку денег. – Но я пришёл, чтобы выполнять любую, какую вы скажете, работу.
Батюшка сердечно поблагодарил его и посетовал, что строительство идёт не так споро, как ему бы хотелось. Денег недостаточно, рабочие берут дорого, а бесплатно трудятся на возведении храма только беспомощные старики, убогие или пьяницы, от которых мало проку. Отец Владимир и служит в старом храме, и строит новый.
– Я и прораб, и архитектор, и рабочий. Поэтому ваша помощь ох как кстати! – закончил он свою мысль.
Обед был очень вкусный. Кроме взрослых за столом находились ещё три мальчика от трёх до десяти лет. Двое из них удивили Михаила тем, что были черноглазыми, совершенно не похожими на своих родителей. Дети вели себя чинно и скромно. Михаила умилил малыш, который, произнося молитву, очень сосредоточенно крестился маленькими непослушными пальчиками.
После обеда батюшка отправился по делам, а Михаилу предложил устраиваться либо у него, либо во временном вагончике для строителей. Он пустует. Кровельщики и отделочники, что сейчас трудятся на храме, местные, и ходят ночевать домой.
Михаил поселился в вагончике и начал свою созидательную деятельность. Работал он в двух направлениях: в отсутствие отца Владимира давал указания и распоряжения, не всегда логичные, чем вызывал недовольство строителей, а при этом ещё и поучал.
– Брось цигарку, – кричал он плотнику. – Ты в Божьем Храме! Доски-то выглади, выглади рубаночком!
В свободное от руководства стройкой время Михаил ходил по дворам и божьим словом требовал пожертвований, пугая тех, кто не давал, карой небесной. Люди давали деньги, но неохотно: их раздражала назойливость Селезнева. За глаза, с лёгкой руки мальчишек, многие называли его чучелом.
Одет он был всё в тот же выгоревший на солнце балахон, из-под которого выглядывали клетчатая фланелевая рубашка с вытертым воротничком и синие сатиновые штаны. Зимой обувал сапоги, летом – сандалии, и всё на босу ногу. Колпак тоже выгорел и приобрел желтоватый оттенок, как и волосы его владельца. Они ещё больше поредели, на лбу образовались залысины, и косичка стала тоненькой, как мышиный хвостик.
Лицо Михаила сильно постарело и сморщилось. Принято думать, что морщины на лице, их глубина и расположение зависят от характера человека. Бывают добрые и злые морщины, весёлые, грустные, хитрые, лукавые, сердитые... У Михаила они складывались хаотично, противоречиво. И оттого, что морщины не имели никакой закономерности, лицо у Михаила получилось странным, непонятным. К тому же нос стал нависать над тонкими губами, глаза провалились, а шея покрылась кольцевыми морщинами. За несколько лет из молодого тридцатипятилетнего мужчины он превратился в скучного неряшливого старика. Однако за эти годы Селезнёв научился, запрятав неуверенность внутрь, изрекать общеизвестные истины с твёрдостью мессии.
Прошли те времена, когда он не той рукой крестился. Нахватавшись евангельской мудрости, Михаил так и сыпал изречениями от Матфея, Иоанна Златоуста, Апостолов. И людям, которые не знали его в прошлом, он казался глубоко верующим человеком, блюстителем Божьих заповедей, знатоком Священного писания. Не ведая того, что вера приходит иначе и пронизывает всю сущность человека, Михаил считал, что достиг желаемого и счастлив, но иногда, глядя на радостные, просветленные лица верующих, выходящих после службы из храма, начинал сомневаться в том, что он верит в Бога. Для него Бог был только Слово.
Самым трудным стало общение с отцом Владимиром. Батюшка притягивал Михаила таинственным внутренним светом. Он был другой, и поэтому не понятен. Рядом со священником Михаил казался сам себе маленьким и незначительным и, чтобы не создавать неудобные для себя ситуации, стал его избегать.
Вокруг стройки кормилось довольно пёстрое общество. Профессионалов, специалистов, чей труд дорого ценился, приглашали только на серьёзные работы. Остальное делали добровольные помощники, а еще пьяницы, наркоманы, которым батюшке приходилось платить поденно, а суп и компот на общественных началах
