Больных в отделении было немного, да и медперсонала тоже: все копали картошку. Михаил выздоравливал. В результате необъяснимого падения с колокольни у него оказалась серьёзно сломана нога и вывихнуто плечо. Других видимых последствий не было, если не считать гематому в голове, которую выявил специальный аппарат, кажется, его называли томограф. На этот томограф «скорая» возила его в Краснодар. Врачи обещали, что со временем гематома рассосётся, нога срастётся, хотя и будет немного короче, а плечо ему вправили в первый же день при поступлении в больницу, так что отделался Михаил сравнительно легко.
Пострадавшего навещали. Несколько раз приходила матушка, приносила разные вкусности и жалела Михаила. Ещё приходили какие-то старушки, которых Михаил знал в лицо, но не помнил имён. Они участливо расспрашивали его о здоровье, оставляли на тумбочке нехитрые домашние припасы и сообщали последние новости. От них он узнал, что храм почти готов, остались некоторые внутренние работы, роспись стен. Заказали колокол. Деньгами помогли газовики и казачье общество. Пропали Катя с Витей. Пропали в тот же день, когда случилось несчастье с Михаилом. Но все только рады этому. Михаил с интересом слушал посетителей и радовался, что кому-то нужен.
Отец Владимир был очень занят и пришёл только однажды. Михаил лежал на спине, вытянувшись во весь рост. Кровать ему была коротка, и ноги высовывались сквозь прутья спинки. Глаза его были открыты, но больной не сразу среагировал на приход посетителя. Всё время пребывания в больнице Михаил мучительно вспоминал, как он оказался на недостроенной колокольне и почему оттуда упал. В памяти осталось только впечатление счастья.
Батюшка кашлянул. Михаил смущённо поздоровался. Отец Владимир присел напротив на пустующую койку. Сначала разговор не клеился. Михаил односложно отвечал на его вопросы и думал о том, что он будет говорить, когда батюшка спросит, что он делал на колокольне. Но тот тактично умалчивал о событиях, предшествующих падению. Тогда разговор стал более непринуждённым. Михаила давно интересовало, как такой видный, физически крепкий, с военной выправкой мужчина попал в священники, и он спросил отца Владимира об этом.
– Я услышал голос…
Брови от удивления поползли вверх – Михаил весь превратился в слух. Он-то думал, что только с ним такое случалось.
– Служил я, знаете ли, на подводной лодке, офицером, – продолжал священник. – Однажды лодка потерпела аварию и долго не могла подняться на поверхность. Капитан принимал, конечно, все меры для спасения людей. Даже весь запас кислорода приказал отдать аварийной команде. А мы ждали. Казалось, очень долго ждали – спасения или конца. И уже начал ощущаться недостаток кислорода, как я услышал голос: «Кому ты служишь?» Я посмотрел на ребят. Слышат ли это они? Все тяжело дышали, глаза полуприкрыты. Похоже, что обращаются именно ко мне. Но я даже не очень удивился. Знаете, при кислородном голодании бывают галлюцинации, и зрительные, и слуховые. А голос снова: «Ты должен служить Богу!» Думаю: «Какой там служить? Видно, пришёл мой последний час». «В Боге твоё спасение».
Голос тёплый, мягкий, как колыбельная. В мыслях моих, отрывистых, прыгающих, промелькнула печальная ирония: «Только и остаётся уповать на Бога». И опять: «В Боге твоё спасение». Кровь подступала к вискам. Задыхаюсь уже. Тут такое отчаяние охватило меня: «Кто знает? Может, правду люди говорят, что в последнюю минуту жизни Господь человеку является. Если вдруг живой останусь – брошу море, поступлю в духовную семинарию». И только это в голове промелькнуло, как чувствую, начала лодка подниматься. Починили ребята неисправность, и все мы живы остались. Но слово я сдержал. Сразу же подал в отставку и начал готовиться к служению Господу.
Батюшка немного помолчал, как бы дав Михаилу время переварить сказанное, потом, откровение за откровение, спросил:
– А как ты уверовал в Бога?
Михаил набрался смелости и, как взрослый мужчина, сказал то, о чём неоднократно думал:
– Я и не уверовал вовсе. Я сам не знаю. Молюсь, а не верю, ну, не так верю, как другие.
– Это ничего не значит, – успокоил его отец Владимир. – Бог в каждую душу по-разному приходит. Ты был не готов принять Его, и веры не было. А сейчас, мне кажется, уже готов.
– Не знаю. Не понимаю, как живу после того, что я совершил. Я ведь сына убил. Не хотел, но убил.
И будто открылась клетка, в которой сидела взаперти душа Михаила. Начал он рассказывать свою жизнь отцу Владимиру, и не так, как в монастыре на исповеди, когда приукрашивал и оправдывал свои поступки. Нет. Он говорил о своём падении: пьянстве, гневе, зависти, притворстве, о том, что повидал, когда шёл сюда, о людях, встретившихся на его пути... Рассказывал о жене своей, которую любил, о счастье, что у него было и которое он сам сгубил.
Речь Михаила была непоследовательна. Он перескакивал с одного на другое, стараясь высказать все, что накопилось в его душе, и впервые пытаясь дать оценку своим действиям и поступкам. Это было взросление – болезненное, но необходимое ему.
Батюшка успокаивающе гладил его по руке:
– Вот и хорошо. Теперь тебе легче. Кайся, молись, и Бог простит. А вылечишься, найдёшь жену и попросишь у неё прощенья.
В палату вернулся сосед Михаила по койке. Отец Владимир засобирался и на прощанье сказал:
– Выздоравливай, Михаил. Мы тебя ждём.
Перед самой выпиской неожиданно в больницу явился бомж Грач. Михаил не знал, почему его так прозвали: то ли по фамилии, то ли за жгучую брюнетную внешность, а может быть, за то, что всё лето он где-то гулял, а к осени заявлялся к отцу Владимиру на содержание. Грач пришёл вроде бы проведать, но разговаривал с Михаилом зло. Между прочим, он сообщил выздоравливающему новость – неожиданную, но чрезвычайно приятную для него:
– Заседал церковный совет и решил тебя оставить при храме, да ещё и выделить комнату в административном здании. За что, спрашивается? Подумаешь, деньги собирал?! За стройкой наблюдал?! Святой, бля, выискался! Тут люди побольше твоего сделали, а им: «Вот построим приют для бездомных…» А на хрена мне этот приют?! – и, не попрощавшись, Грач выскочил из палаты.
|
