Липовая алея, отделяющая тротуар от проезжей части светилась золотой листвой. Теплый, почти безветренный октябрь приглашал на прогулку по набережной. Несмотря на будний день желающих пройтись и подышать свежим воздухом хватало. Серый, видавший виды Рено-Логан, притормозил перед пешеходным переходом, пропуская парочку молодых людей. Его водитель, пожилой бородатый дядька во всем черном удрученно хмурил брови.
Парковка на Соборной площади была плотно заставлена автомобилями. Игумен Платон бросил беглый взгляд на строй разношерстных авто. «Тойота» епископа стояла во дворе епархиального управления за коваными воротами. «Значит у себя» - отметил монах. Сделал разворот, проехал с сотню метров и, увидев свободный кармашек на обочине, припарковался.
В просторной приемной епископа, молодая монахиня приветствовала его сдержанной улыбкой. Игумен не ответил на улыбку и кивнул в сторону кабинета своего начальника:
- Можно?
- Да, отче. Сейчас доложу.
Девушка скорым шагом подошла к двери, постучала и, дождавшись ответа, зашла внутрь. Через секунду вернувшись, она широко открыла дверь и коротко кивнула посетителю. Игумен Платон шагнул в кабинет. Взяв благословение, он достал из кармана и развернул сложенный вчетверо стандартный лист бумаги. Несмотря на некую странность происходящего, лицо седовласого архиерея сохраняло спокойствие. Приняв протянутый ему документ, и не смущаясь его непрезентабельным видом, он стал читать.
Под стандартной «шапкой» обращения, написанной от руки, значился очень короткий текст: «В связи с обстоятельствами личного характера, прошу снять меня со всех занимаемых должностей и вывести за штат Н-ской епархии».
Текст прошения и гробовая тишина происходящего несколько поколебали олимпийское спокойствие владыки. Его вопросительный взгляд лишь на секунду встретился с глазами священника, потому как податель прошения сразу развернулся и направился к выходу. Это было, уже совсем нечто из ряда вон выходящее. Удивление в душе епископа за доли секунды, достигнув пика, сменилось внезапно вспыхнувшим гневным недоумением.
- Отец Платон! Мне кажется, я не давал повода к такому поведению.
Священник замедлил шаг и, не оборачиваясь, остановился перед дверью. Его застывшая фигура явственно демонстрировала внутренний вопрос – стоит ли продолжать разговор или уйти без объяснений. С шумом поднявшись, архиерей сделал несколько шагов в сторону священника.
- Отец Платон, объяснись, пожалуйста! Что произошло то!?
Игумен повернулся. Решительным и чуть равнодушным взглядом, он посмотрел в глаза своего начальника. Пауза затягивалась. Глаза Платона продолжали сверлить черепную коробку епископа в области переносицы, рождая необъяснимое смущение.
- Что происходит, отче? Прекрати уже молчать и скажи хоть слово!
Платон отвел взгляд и, выдохнув, не дожидаясь приглашения сел на один из стульев у стены. Епископ, чуть переведя дух сел на соседний стул и взглянул в лицо священника.
- Чтобы там ни случилось, я тебя, батюшка, по-братски, а не как начальник прошу – расскажи, что все это значит.
Платон повернулся к архиерею. Искренняя тревога на лице епископа показывала, что слова о братстве не просто красивая фигура речи. Они никогда не были друзьями, но на протяжении десятка лет совместного служения испытывали взаимное уважение. Да и могло ли быть иначе с людьми, которые без устали трудились на одном поприще и никогда не имели поводов, поставить под сомнение добросовестность друг друга.
- Боюсь, что не получится у меня рассказать.
- Не получится, значит, не получится, но ты хотя бы попробуй. Если это как то связано со мной, то поговори с духовником епархии или любому другому священнику поисповедуйся.
- С вами это и связано и не связано. В целом, со всеми нами связано, а в частности ни с кем отдельно. Думал я, как об этом можно поговорить, но уж точно знаю – толку не будет.
- Да и даже если толку не будет, что ты теряешь отец Платон? А так, чего ж хорошего? Я тебя и не видел никогда таким. Расскажи – облегчи душу.
Игумен молчал, вперившись взглядом в глаза епископу. Неестественность происходящего натолкнула последнего на грустное предположение о безумии, внезапно постигшем его подчиненного. Платон улыбнулся.
- Да – да, владыка, именно этот вывод и является неизбежным следствием нашего общения. Но только, нет – не сумасшедший я. Тут, дело, посложнее будет…
- Я тебя сумасшедшим, отец Платон и не назвал…
- То – то и оно, что не назвали. Но ведь подумали именно об этом. Или нет?
Епископ промолчал. Подтверждать яркую мысль о безумии подчиненного не хотелось, а от перспективы соврать ему и того паче стало не по себе. Платон поднялся со стула и, открыв дверь, вышел из кабинета.
На улице подходя к своей машине, он увидел ту, которая несколько дней назад начала жестко и беспощадно менять его мировосприятие. Не удивляясь и даже отчасти ожидая этой встречи, монах подошел вплотную к молодой, неброско одетой азиатке. Она, скорее всего, никак не выделялась бы из толпы, находись они на улице Москвы. Но провинциальный районный центр Н-ской епархии был на редкость моноэтничный и яркие персидские черты красивой женщины привлекали внимание. Игумен достал автомобильный брелок и, пискнув сигнализацией сел на водительское место. Женщина села рядом на пассажирское. Помолчали.
- Я так и не могу понять, кто ты такая и чего тебе нужно. И имя твое дурацкое меня раздражает. Кто мог придумать такое имя – Голиндуха?
- К чему эти эмоции, Платон? Ты же понимаешь, что все это не имеет значения. Давай уже, закончим эту проверку и перейдем к тому, ради чего я с тобой общаюсь. Доставай и читай вслух…
Платон вынул из кармана еще один лист бумаги, развернул и начал читать:
«Отец Платон! Мне кажется, я не давал повода к такому поведению. Отец Платон, объяснись, пожалуйста! Что произошло то!?..» Читая текст, священник предвидел, что там будет полное повторение диалога с епископом. Так оно и оказалось. Перед встречей Голиндуха сказала ему о этом вполне определенно, передав сложенный лист бумаги. Но вот что удивило Платона особенно - текст был написан его рукой. Свой размашистый почерк он не спутал бы ни с чьим другим. «…Я тебя сумасшедшим, отец Платон и не назвал… То – то и оно, что не назвали. Но ведь подумали именно об этом. Или нет?»
Понимая суть проверки, игумен всеми силами желал обойтись в кабинете епископа без объяснений. Интуитивно, он продолжал сопротивлятся Голиндухе, заявляющей о своем всеведении. В кабинете епископа он планировал молчать, но это у него не получилось. И сейчас странная азиатка ожидала его реакции. По факту, итог эксперимента служил веским аргументом к правдивости ее слов. Платон, смял лист бумаги и бросил его на заднее сидение.
- Хм… Ну почерк мой это не доказательство. Может быть, в трансе под препаратами или гипнозом, или тем и другим, я написал нечто…
- Ну да, ну да, а епископ в трансе под препаратами или гипнозом, выучил текст и сыграл свою роль. Твое критическое мышление, Платон, имеет свои пределы. Логика прежнего, обыденного для тебя бытия отвергает новую, неудобную реальность, но заметь, насколько слабой и надуманной становится аргументация.
Платон молчал, напрягая интеллект и пытаясь зацепиться за ускользающую реальность: «Так! Я шел подавать прошение, не имея сил служить дальше - проклятая Голиндуха запутала меня, и возразить ей нечего…»
- Поосторожней с проклятиями, отче. Голиндуха, если что – святая мученица, так что не богохульствуй. И не злись. Я иду на контакт и действую максимально деликатно. Твои чувственные алгоритмы понятны, но давай уже включать рацио. Мы готовы, сколько угодно, удовлетворять твое критическое мышление, но, в конце концов, есть цель, к которой мы движемся. Итак, ты в очередной раз стал свидетелем запрограммированности всего происходящего…
- Ты мешаешь мне анализировать. Очень прошу помолчать и не надо больше демонстрировать, что ты читаешь мысли – я это уже понял.
- Только не мысли, а мыслительные алгоритмы.
- Не придирайся к словам, - Платон недобро посмотрел на сидящую рядом женшину. И прошу тебя заткнутся!
Голиндуха замолчала. Священник продолжил про себя:
«Итак. Все грядущее предопределено и известно этой тетке. Стоп! С какой стати предопределено? Нет, не предопределено, а просто известно ей. Не стоит так сразу сдавать позиции. Была же в Деяниях апостолов пророчица, которая предвидела будущее. Свободную волю никто не отменял – это столб нашей веры христианской. Хм, но где же здесь логика? Ведь логично, что если известно, то и предопределено. Где же моя свободная воля? Как проявилась свободная воля владыки, если еще до нашего разговора все тексты были прописаны и находились у меня в кармане? И почему они были написаны моей рукой?»
Игумен потер виски ладонями и закрыл глаза. Он вспомнил, как неделю назад эта женщина пришла к нему на исповедь. Вместо покаяния она начала рассказывать подробности из его жизни, которые никто не мог знать. Она не только перечисляла события из молодости монаха, но и мысли, которые никогда и никому не были высказаны. Некоторые были настолько горьки, что бывалый священник морщился и смущался...
- Помнишь Платон, Вальку на втором курсе техникума. Влюбилась она в тебя, Сережку-весельчака. И знал ты, что не шутит, когда про беременность свою рассказывала. Ты хихикал, а по-сути, просто струсил, когда говорил, что не ведешься на такие приколы…
…Все происходящее походило на мистификацию, которой должно было быть объяснение. Но он, Платон, этого объяснения не находил. От прошлого Голиндуха перешла к будущему - она с точностью до слова предсказала несколько разговоров, состоявшихся через пару часов после этого. Прихожане, хорошо знакомые Платону, как будто играли роли в дешевом театре. Они повторяли тексты, озвученные Голиндухой, и происходило все это именно в тех местах, которые называла странная пророчица.
Интуитивное желание все закончить, отстранившись от странного общения, могло быть реализовано. Та, которая называла себя Голиндухой, после первой же встречи сказала – «Если чувствуешь, что эмоционально или
