Мы пытались отговорить Александру от похода на тусовку целую неделю. Однако Сашка стояла на своём и не желала идти ни на какие уступки. Было совершенно ясно, что у неё есть некая идея или план, но нас в эти тонкости предпочли не посвящать.
Кстати, о Воробушке. Он и вправду был сам не в себе: постоянно что-то терял, ронял или забывал, какой сегодня день недели. Короче, его я старалась лишний раз не трогать. Лишь один раз я попыталась узнать причину такого поведения: он пробубнил о ком-то, кто будет на вечеринке. Дальше этого он не распространялся, но я поняла, что дело вовсе не в его обидчиках, а в другом человеке.
Я проснулась от звука сообщения, пришедшего на мой телефон. Мне снова что-то снилось, но я никак не могла вспомнить, что именно. В последнее время это со мной происходит всё чаще.
Я посмотрела на экран телефона: время — семь утра. Кому понадобилось писать мне в это время в субботу? Саше. Она просила меня выйти во двор. Первой мыслью было написать ей, что я вообще-то сплю, и выключить телефон, но почему-то я встала с кровати и направилась к шкафу.
Одевшись и кое-как причесавшись, я вышла из комнаты, стараясь ступать как можно тише. В утренней тишине квартиры даже шуршание куртки казалось мне оглушающим, а уж про открывание замка и защёлкивание двери я вообще молчу.
Я знала, что по выходным бабушка встаёт часов в десять, а папа — чуть позже. Мамы снова не было дома. У меня было в запасе время.
— Что случилось? — спросила я, надеясь, что это быстро.
— Идём.
— Куда? Саша, сейчас семь часов утра, суббота. Я хочу спать.
— Я знаю, — отвечает она. — Потом поспишь. Сейчас самое лучшее время для прогулки.
По моему взгляду должно было быть понятно, что особого энтузиазма от такой вылазки я не испытываю, но Грачёва упорно гнула свою линию.
— Я тебе крутое место покажу.
— Это далеко?
— У гаражей.
Я нахмурилась ещё больше. Идти к гаражам в такое время — не самая светлая мысль, но Александра, не дожидаясь меня, отправилась именно туда.
Я уже хотела отправиться домой и лечь спать, но в итоге обнаружила себя идущей рядом с подругой.
Мы шли по пустым тротуарам, в полной тишине. Кое-где в окнах соседних домов уже горел свет. Это было странно и одновременно завораживающе: быть свидетелем перехода города от сна к бодрствованию, когда ещё не слышно шума утренней суеты. Казалось, что район немного приоткрылся, показывая нам своё закулисье, скрытое от глаз в часы пик. В такие моменты привычное перестаёт быть просто фоном и становится частью волшебства. Тишина дарит свободу восприятия, выпускает фантазию. Именно в таких, довольно коротких, но в то же время медленных моментах и скрыты магия и чудо, которые не доступны тем, кто спит или уже мчится по своим делам.
Мы пришли к гаражам. В обычное время здесь по субботам бывает шумно: кто-то собирается ехать по делам, кто-то приходит сюда, чтобы забрать какие-то вещи, здесь же чинят (лучше сказать, заново собирают) старые автомобили.
Однако сейчас тут пусто. Все гаражи закрыты на замки, и не слышно привычного скрежета металла, нет голосов, доносящихся со всех сторон. Только мы с Сашей идём вперёд.
— Куда мы? Что здесь такого?
— Идём.
Мы дошли до тупика. Саша полезла куда-то в кусты, оставив меня в полнейшем непонимании.
Вскоре она показалась, волоча с собой ржавую старую лестницу.
— Где ты это взяла? — я поморщилась.
— Я вчера наткнулась на неё. Она крепкая, я проверила, — ответила подруга и приставила лестницу к гаражу.
— Лезь за мной. Не бойся.
Она бодро полезла наверх и следом ловко забралась на крышу. Я же стояла в нерешительности. Не сказать, что я боялась упасть, ведь лестница действительно была крепкая, но брезгливость, привитая бабушкой, давала о себе знать. Мне всегда запрещали играть на детских площадках, потому что на поверхности «куча гадости», поэтому меня водили гулять в парк, где «на скамейки нельзя», «к турникам нельзя», «ничего не трогай». У бабушки в сумке всегда лежала бутылочка антисептика и влажные салфетки: всё, к чему надо было прикоснуться вне дома, тщательно вытиралось. И я к этому привыкла. Только к концу восьмого класса я смогла избавиться от этой почти маниакальной привычки, и то не до конца.
В школе я уже не вытирала всё подряд, облегчая уборщицам жизнь, но сейчас, глядя на эту старую лестницу, которую только что достали из кустов, мне становилось некомфортно. И салфеток у меня с собой не было.
— Ань, ты где? Боишься, что ли? — девушка смотрела на меня сверху. — Я же залезла, и ничего.
— Я не люблю касаться... грязных поверхностей, — нерешительно начинаю я. — Бабушка ругаться будет. А если я поцарапаюсь и подхвачу заразу? Или упаду с этой лестницы и расшибусь?
Грачёва усмехнулась, а потом слезла вниз. Я уже решила, что она отказалась от этой идеи, но мне протягивают перчатки.
— Надевай и полезай, — говорит Александра.
— Вторая проблема так и осталась нерешённой, — замечаю я, натягивая первую перчатку.
— Я подержу лестницу и заодно проконтролирую, чтобы ты не расшиблась, — её явно веселит сложившаяся ситуация, но она старается не улыбаться. Кстати, старается плохо.
Я лезу наверх и вновь погружаюсь в свои мысли и воспоминания. Сразу вспоминаю, как мама принесла домой ветки и шишки из леса. Она специально за ними ездила в лес на окраину города. Всё это нужно было для некой инсталляции, которая, впрочем, так и не появилась на свет: бабушка, завидев принесённый «мусор», немедленно вынесла его на помойку, пока мама отлучилась куда-то. Именно после этой ситуации мама стала арендовать помещение под студию.
Мама любила старые вещи, купленные на барахолке или отданные кем-то из знакомых. Ни одна из вещей в доме не задерживалась, но она молча продолжала их носить домой. И чем больше бабушка выкидывала, тем больше мама приносила. Она никогда не протестовала, она молча продолжала делать то, что делала. И эта тихая «битва» продолжалась до появления студии. Кстати, в том маленьком помещении хранились и мои некоторые вещи.
Я сама не заметила, как очутилась наверху, и даже не обратила внимания на присутствие Сашки до тех пор, пока та не сказала:
— Вот видишь, ничего с тобой не случилось.
Отсюда открывался вид на наши многоэтажки, и это действительно было необычно и завораживающе. Чуть подальше от высоких домов стояли несколько небольших деревенских домиков, в которых, по-моему, ещё кто-то жил.
— У нас раньше с отцом там дом был, — сказала Саша, закуривая. — Потом продали и купили поменьше. Нам много не надо: он — всё время на работе, а потом сразу после ужина уходит к себе.
— Они так не вписываются в окружающий мир. Всё вокруг такое большое и современное, а они стоят, словно отдельно от этого мира, в другой эпохе.
— Представь, что их нет, и на их месте стоят такие же многоэтажные громады, — её голос необыкновенно успокаивает.
И я представляю вместо этих деревенских домиков такие же дома, как тот, в котором живу я.
— Нет, не то, — спустя некоторое время произношу я. — Пейзаж становится не таким притягательным. Не спорю, в том, что я представила, есть определённая красота, но с этими домами она ярче.
— В нём больше души, — дополняет Александра. — Контраст запускает жизнь и создаёт красоту. Когда исчезает контраст, пропадает та искорка, от которой разжигается огонь.
Больше она ничего не говорит. Я тоже не говорю. Мы обе думаем.
Я размышляла о разном, но, в конце концов, вспомнила про Воробушка. Хочется и ему это место показать. Он наверняка оценит.
— Контраст тоже влияет на четвёртый угол, — слышу я.
...
Друзья должны были прийти в воскресенье вечером.
Вся суббота для меня прошла в беготне. Во-первых, бабушка заставила меня вымыть всю квартиру, десять раз сбегать в магазин и сделать ещё какие-то мелкие бытовые дела. Это ладно, я привыкла. А потом мне предстояло позвонить Воробушку и Сашке, чтобы дать «рекомендации по общению с бабулей».
Матвей, по-моему, уже трясся от страха и запоминал каждое слово, которое я говорила (может быть, даже записывал), а Саша заставила меня нервничать. Нет, я знала, что с ней будет тяжело, но не думала, что настолько.
И вот, наступило воскресенье. Открывая входную дверь, я молилась, чтобы всё прошло более-менее тихо и спокойно. Матвей пришёл с букетиком цветов, перевязанных нежно-розовой ленточкой, а Саша... Она меня приятно удивила: сегодня она была без привычных цепей, кожаных браслетов, кучи колец и другой атрибутики. Она оде́лась примерно так, как я вчера говорила, что не могло не заставить меня улыбнуться.
За столом была вполне себе комфортная атмосфера. Комком нервов была только я, даже Воробушек чуть осмелел. Я наблюдала то за бабушкой, то за Грачёвой. Понятное дело, что без недовольных взглядов не обошлось: заметно было, что внешне Матвей бабуле не слишком понравился, зато характером удался.
Её отношение к Саше выяснить было трудно. По-моему, она и сама не понимала, как относится к ней. Бабуля любит «читать» людей, но с Александрой это не так просто, даже невозможно.
Грачёва сегодня явно старалась показать себя с лучшей стороны. Я отметила, что подруга постоянно кидает на нас с Воробушком взгляды, спрашивая, всё ли правильно делает.
Честно признаться, я под конец даже расслабилась, и, увидев, что я ослабила внимание, Сашка своё тоже ослабила.
— Я дома! — папа пришёл из магазина. — Пакеты поставил. Выйду, покурю, а потом дойду до булочной.
Кстати, курение – это единственная папина привычка, которую не приветствует бабушка. Однако его статуса в персональном «списке одобрения» это странным образом не понижает.
Вроде бы обычное событие, обычная фраза. Верно?
— Курить вредно, — говорит бабушка больше самой себе.
— Жить, как говорится, вообще вредно, — произносит Александра, смотря на неё. — Ирония судьбы! Человек кажется самому себе несокрушимой конструкцией: мы тренируем тело, закаляем дух, свято верим в свою неуязвимость. Мы строим планы на десятилетия вперёд, глупо игнорируя хрупкость биологического механизма. Но достаточно одной случайной инфекции, одного неверного шага, чтобы тело дало сбой. Смерть, знаете, не требует грандиозных причин; ей часто хватает мелочи, которую мы привыкли просто игнорировать. И в этой парадоксально нелепой привычке кроется главная иллюзия нашей силы: мы думаем, что управляем своей жизнью, пока не приходит момент, когда оказывается, что контроля у нас никогда и не было.
Она делает паузу, а затем продолжает:
— А порой смерть таится в четвёртом углу треугольника. Человек не подозревает, что может решиться на отчаянный шаг, до тех пор пока не встанет у самого края пропасти, пока не отпустит топор, который был над его собственной
