8. Заботы (лета 6887)
Отшумели пиры победные, осень пролетела, зима проползла, первыми грозами отгремела весна. Казалось, вот-вот и заживем мирно, но началось похмелье. Забот меньше не стало. Теж князья поместные меж собой грызутся, литвины с Ягайло грозятся вновь на Москву идти. Теперь вот еще большая неприятная весть пришла из Царьграда. Тяжело стало без патриарха Алексия, добрым советчиком князю был.
На боярском совете ор до хрипоты стоит. Каждый свое гнет, руками машет, слюной брызжет, слушать других не желает, унять некому, некому посохом патриаршим стукнуть.
Князь Дмитрий Иванович по гридне из конца в конец ходит, в свою думу погружен. Поорали бояре, выдохлись, затихать стали. И наконец, тишина настала, слышны лишь поскрипывания сапог князя. Дмитрий сел в кресло.
- Нагалделись? Услышал я всех. Скажу так. Не скрою, ждал я митрополитом из Константинополя Михаила, с тем и посылал его. Своей смертью умер или помогли, разберусь сам, кого вина в посольстве по чьей прихоти переярославского игумена Пимена митрополитом поставили, того повешу, а самого Пимена сошлю в Чухлому. Так будет. Лучше уж верну из литвинской епархии Киприана, с его постоянной умной молитвой и полным безмолвием, хотя прежде сам же его до Москвы не допустил, с игуменом Сергием поссорился.
Кто орал здесь за Пимена, всех запомнил, не взыщите впредь. Темнеет уже. Устал я от вас. По домам.
Тяжело ступая, поднялся к себе. Проходя мимо почивальни Евдокии, приоткрыл дверь. Сенная девка вскочила с рогожки, но Дмитрий махнул ей рукой, и она тихонько вышла.
Евдокия Дмитриевна спала на спине, на высоких подушках. Живот ее заметно выделялся, очередным младенцем. Дмитрий осторожно присел на краешек постели, про себя подумал - «Вот пришел я от многотрудных дел своих к тебе, моя Евдокиюшка. Зашел искать у тебя утешения. Лишь ты одна можешь снимать мои печали, а порою и гнев. Без тебя совсем мне было бы худо. А тебя как увижу, так мне и полегчает. Спи моя лебедушка ненаглядная, спи». Осторожно погладил ее по животу и вышел.
Пошел к себе. У своей спальни на лавке сидя спал постельничий Ильюша, отрок из боярских сынков. Хотел уж мимо пройти, да сапоги опять заскрипели окаяные, разбудил. Ильюша свечу взял, поправил ее и вошел в спальню вслед за князем.
- Ильюша, помоги сапоги стянуть, сил не осталось. И не подавай мне больше новых сапог, сам сперва походи в них, разноси, эти жмут и скрипят. Не забудь ноги помыть перед тем. Ты чего же лыбишься словно пряник?
- Да я, батюшка князь припомнил нонешнее. Сынок ваш Вася, что седни сотворил. Полную мошну пушечного зелья набрал, да с дворовыми ребятишками хотел гром учинить. Едва с боем отобрали, пошуняли его малька, так он в ответ на нас с кулаками, да со слезами, вот стану, мол, великим князем, ноздри всем вам повырываю, будете знать…
- Растет наследник. Ступай, Илья, свечу не гаси.
- Если что, я за дверью.
- Ступай уже.
Утром встал рано. В одной рубахе, в ичигах татарских мягких вышел во двор, подставил лицо солнцу встающему. И быть может, долго так грелся, да подошел кто-то, тень на лицо пала
- Раненько встать изволили Дмитрий Иванович.
- Сгинь, Гришка блудяшка, в сторону отойди, солнце не засти. Ладно, иди уж, поликуемся, с полгода чай не виделись. Ты вроде под Псковом с дружиной должон быть. Что, загонял тебя Дмитрий Михайлович?
- Под Перемышлем ноне стоим, с Казимиром ратимся помалу, больше угрозами да посылами. А вести дурные от Дмитрия Михайловича я привез, да по семейству своему заскучал, от тебя в Переславль поеду.
- Ну, дурны вести на пустое брюхо негоже знать, пождут. Вон, глянь-ка, в оконце моя Дуняша машет, утречать зовет. Пошли, воевода.
За столом все свои, кроме семейства Михаил Бренок. Евдокия Дмитриевна сама кушанья раскладывает. Детишки, уже откушали, да с мамками гулять ушли. А взрослые по чарке медовухи выпили - хоть не праздник, а все ж гость дорогой в доме.
- Ну, Григорий пришла пора для дурных вестей. Сказывай. Ты, Евдакиюшка, не уходи, будешь знать, с чем приходится дело имать князю московскому
- Получили вести верные из Кафы Мамая.
- Уже страшно стало, женушка?
- Да ну вас, не желаю я таких вестей, пойду, по хозяйству пригляну.
- Ты уж аккуратнее там, не тряси дитятко шибко
- Да будет тебе, не скоро еще…
После ее ухода еще по чарке выпили.
- Сказывай дальше. Мамай, отошел от нанесенной обиды?
- В гневе был великом, даже нойона Кострова без головы оставил, в предательстве заподозрил. После решил снова собрать орду великую, на Москву. Через год или более. С литвинами может договориться на совместный поход. Тахтомыш вроде не должон помешать
- Ну, с Тахтомышем у нас вроде союза намечается, чуть не лобызаться лезет, сам лютый враг Мамаю, будет только рад в случае чего нам помочь. С литвинами сложно.
Бренок не выдержал, свою лепту в разговор вставил
- Ох, не верь Тахтомышу, княже. Волк в овечьей шкуре еще более опасен. Не ему же выход везем.
- Пусть мыслит, что Мамаю, А Мамай, что ему. Пущай меж собой разбираются.
- А ну как сговорятся меж собой да на нас?
- Верно мыслишь, Михайло, но и мы не лыком шиты, не ягнята, побережемся. Григорий, как сам Дмитрий Михайлович думает?
- Бает, что Орда уже не та, на улусы отдельные распадается, всяк хан под себя гребет, соседей как овец режет. Так что соберет Мамай туманов пять-шесть. Тоже сила большая. Да и нашу ловушку другой раз не попадется. Нам же сложно будет собрать всех князей в одну рать, шибко заняты после черной смерти, половины населения княжеств выкосившей, восстанавливаются.
И снова Бренок встрял
- Коль быть войне, на Боброка вся надежа, что-нибудь измыслит
- Ну, будем в надежде на Дмитрия Михайловича, да сами что-нибудь придумаем. По князьям сам поеду, в ножки кланяться, пока время есть, с меня не убудет. Даст Бог, отобьемся и этот раз. Тебя с тем же послать хочу в Новгород да в Белозерье, там и там твоих родичей полно. Михаила с собой позови, нечего ему на печи валяться, пусть послужит, больно уговаривать горазд. Грамоты вам отпишу.
- Исполню Дмитрий Иванович.
- А пока ехай в свою отчину. Анне свет Борисовне от нас поклон. Как детишки?
- Да уж третьего ждем.
- Вот и славно.
Не прошло и месяца, как приехал князь рязанский Олег Иванович, плакаться о своем. Мамаевы войска вновь набегами разор учинили землям рязанским, Переяславль да Пронск пожгли. Все мимо уговора с Мамаем.
- Ну, что Олег Иванович, говорил тебе, надо под мое крыло становиться. Тогда стал бы я держать дружины московские на границах южных твоих. Что теперь будешь делать? Через год орда Мамая вновь через тебя пойдет, боюсь, плакаться будет уже некому, запустеет земля, травами сорными покроется
- Признаю тебя Великий князь Дмитрий Иванович старейшим братом своим, хоть сам уже сташе тебя на два десятка годков. Потаюсь у тебя, очухаюсь малость, поеду к Мамаю снова на поклон. Может, минет беда в следующий раз. Вызнаю планы его, да стану тайно тебе передавать о движениях его. Сам к тебе не пойду по твоей нужде, да боярам и князьям удельным моим запрещать не стану.
- Спасибо Олег Иванович на честном слове. Будь гостем моим, сколь потребно будет.
На боярском совете же сказал, что веры нет Олегу Ивановичу, как былинка малая от любого ветерка клонится. Не так скоро, но дойдет и до него очередь, станут и его земли под Москвой.
Не сказал Дмитрий Рязанскому князю о своей военной разведке. Имел уже в стане Мамая представителя Москвы боярина Захария Тютчева. Тайные письмена часто слал оттель. Выведал, что нанимает Мамай генуэзцев, знать не рассчитывает только на свои силы, что уже неплохо – от наймитов толку мало, бегут с поля боя первыми.
Во все концы посылал небольшие отрады сторожей, обученных перехватывать гонцов Мамая в пути их, чтобы Мамай не ведал наших приготовлений. Знали и о договоре с Ягайло. Все же поражение на Пьяне не прошло даром. Умный от ударов судьбы только умнее становится, а дураку все едино - что в лоб, что по лбу. Так с дурака и взятки гладки.
Что еще в этом году случилось? Наконец удалось поймать изменника Ивана Васильевича Вельяминова. Лет пять назад помер тысяцкий боярин Василий Васильевич Вельяминов, бывший вместе с Алексием опекуном молодого Дмитрия. Да сынок его старший Иван не того «помета» оказался. Затаил обиду на то, что Дмитрий отказался от тысяцких, на себя принял командование всеми войсками.
Оказался не у дел Иван, да и поддался уговорам гостя заморского Бреха, мол, за Тверскими стенами будет ему слаще. И возможность будет привести чужую рать на Москву, отомстить Митьке за обиду…
Князь Михаил Тверской в тот год привез ярлык от Мамая на Торжок и Углич. Дмитрий потребовал выдать изменника. Но тот бежал из Твери, стал скитаться, меж Ордой и Тверью, стал подличать. Отряд сторожей взял на дороге странников, яды у них нашли. На допросе показали, что шли от Ивана отравить князя московского.
Этим же летом все ж отловили его под Серпуховым. В Москву привезли.
На совете боярском Дмитрий спросил
- Что Ивану след? Каждого спрошу, не отвертитесь. Тебя Бранко не буду пытать, знаю твой ответ. Боярина Тимофея Васильевича тревожить тоже не стану, всеж племянник, тяжко ему. Давайте в очередь по кругу.
Многие бояре за ссылку стали, подальше на север. Иные за монастырь затворником до конца жизни. И только бояре Боброк, Вараксин, Зернов да Фоминский сказали смерть иуде.
- Все сказали? Услышал вас. Теперь мое решение. Решение трудное.
Все ждали. Дмитрий молчал долго, а потом как с крыши в сугроб съехал
- Начну тем, что лишу боярства и имущества всю ветвь Вельяминовых, кроме Тимофея Васильевича и его родных. Пораженную ветку дерева удаляют до ствола. Дале… Ивана Вельяминова за измену и покушения на жизнь князя велю казнить без отсрочки, послезавтра. Казнь совершить прилюдно на Кучковом поле.
Бояре ахнули «как прилюдно? Как можно? Что народ скажет?»
Дмитрий резко встал с кресла
- Что народ скажет, мне известно, что подумает, то
