Господь знать будет, он нам судия Вышний. Так будет. Я сказал.
В темницу под Тайницкой башней кремля зашел Дмитрий уже к вечеру, после совета боярского. Стрельцу приказал принесть скамью да свечей поболе. Зажег много свечей, вдоль решетки кованой поставив, чтоб яснее видеть глаза изменника. Долго разглядывал брезгливо.
- Ну, что Ванька, добегался? Знаш ведь, сколь веревке ни виться, а конец всеж найдется, чтоб в удавочку свиться. На что надеялся?.. Споганил род свой старинный боярский. Деды, отец служили князьям московским честно. Сами многое имели. Дядька твой, Тимофей Васильевич, героем себя показал в битве на Воже, да и в других походах не дрожал. А ты, сучий потрох, кем оказался? словно не от матери своей. Али ты вы****ок? Молчишь?.. Братьев своих меньших пожалел бы. Потому знаешь, что семя твое изведу под корень, лишу всего, отпишу с боярства.
Иван молчал, опустив голову давно не чесаную, в колтунах всю. При последних словах Дмитрия поднял мутный взор свой на князя
- Братьев с семьями пожалей, князь. Со мной делай что хош, а…
- Ране надо было думать. Я решил, слов обратно брать не привык. Послезавтра казнь. Завтра бы казнил, да завтра неделя, не хочу себе портить настрой. Так что молись. Правда не поможет, не любит Господь изменников. Иуду, что Христа предал за тридцать серебряников, Господь под удавку подвел. Тебе то же будет.
Под самый конец месяца зарева за ночь соделали на поле на Кучковом постамент высокий, плаху поставили. Народ созывали со всех концов Москвы.
И дивился народ, такого прежде не было, деды не помнили, чтоб бояр казни предавали. Многие далеко стояли, плохо видно и не слышно как там было. Меж собой балабонили.
- Это как же, да чтоб боярина на смерть. Люто.
- Если с боярами так, то с нами еще хужее бысть?
- Не мели языком, прикусишь. Боярин слуга князя, Волен с ним что хош делати. А мы дети княжеские, кто ж детей своих изводить будет.
- Вон, гляди, ведут ужо. Уж наверх взошел.
- Не слыхать, что там дьяк долдонит по писаному.
- Глянь, боярин сам на плаху голову положил.
И сверкнула на солнце секира, отлетела голова.
И многие на колени пали, плача, жалеючи убитого, позабыв, что еще недавно вслед ему кукиш складывали, мол «накося выкуси».
А Великий князь Московский и Владимирский, ночью в почивальне своей Евдакиюшки в голос рыдал, уткнувшись головой в ее колени, а она тихо гладила его по так рано начинающим седеть кудрям.
