людям подавай видимость магии.
Помню царя Соломона. Он хоть и многомудр был, а туда же. Пока я ему пальцами перед носами не пощёлкал, не поверил!
Это порода такая. Людская, ничем не вытравишь.
– Больше ты не заболеешь. Даже простуды не будет.
Наверное, Брайан и правда расслабился, потому что ему показалось самому, что ему стало легче. Он даже сподобился улыбнуться.
– Обещаешь?
Легко! Он не доедет до родины. Его вообще можно уже ничем не тревожить.
– Обещаю.
– Тогда второе желание, – продолжил Брайан.
Ну чего неймётся? У тебя есть деньги. У тебя есть здоровье… ну, на самом деле нет, тебе жить осталось совсем немного, но ты же этого не знаешь. Так чего ещё? Не это ли тебе было важно?
– Я хочу, чтобы мои родители мною гордились. Мной, а не моим братом!
Ну так может для этого нужно что-то сделать? Деньги, что ты имеешь, дорогой мой господин, не твои вовсе. Родительские. Они-то в курсе на что ты их спустил? Впрочем, на твоих похоронах это будет сказано.
– Гордились как именно? – для порядка уточняю. Исполнять не собираюсь, но он все равно этого не узнает. Инструкции надо читать, инструкции! Да и вообще – определиться надо, стоит ли оно того? Стоит ли все это, чтоб стоять передо мной идиотом?
– Хочу быть лучше своего брата. Исполняй, слуга, призванный из лампы.
Ну это несложно. По сути, ты станешь лучше. Ты станешь незаживающей раной в своей семье.
– Слушаю и повинуюсь.
– Господин, – подсказал Брайан и это было очередным нарушением инструкции: нельзя обращаться со словами «повелитель», «владыка», «господин» и тому подобными без другого слова. Формулировка «называй меня господином» или «ты забыл добавить господин» – безопасна, отдельно брошенное слово – это опасность, прямое разрешение джинну считать самого себя господином, владыкой или повелителем. То есть, если джинн будет не таким усталым и разочарованным как я, он может легко толковать таким образом, что человечек отдаёт ему власть.
Счастье Брайана в том, что я не следую инструкциям, что они истлели в небытие, стали ненужными, как память о нас. Счастье Брайана, что моя суть уже стара, как весь этот замусоренный мир, который очень скоро станет свободным и вернётся к своему истинному образу, когда небеса были светлы, ночь темна, а мир наполняли духи, незримые для людского мира, имеющие истиной вечность.
Счастье Брайана, что я жду этого часа так долго и так верно, что уже не хватаюсь за возможность капризничать и лукавствовать. Я жду часа, когда последний человек умрёт, и тогда треснут наши лампы, бутылки, сосуды, поднимутся из песков и морей, выкатятся из расщелин в горах и пещер, и мы поднимемся единством, и снова будем властвовать и молодеть, как мир молодеет с нами.
Счастье тебе, Брайан, что джинн умеет жить счастьем того ожидания.
– Господин, – добавить легко. Слово не весит, когда нет настоящей магической сделки, а он с самого начала нарушил все инструкции, не прочтя их так, как подобает – в оригинале и до конца. Пусть на моей стороне время и подстерло буквы – моя ли то проблема?
Щелкнуть пальцами снова. Щелчок тоже не весит. Брайан доволен. По его мнению он здоров и любим родными больше своего брата. По моей он мертвец и наглец.
– Третье желание, – лицо Брайана обретает так хорошо знакомую мне ухмылку человека, который решил, что он умнее меня. – Третьим своим желанием я повелеваю тебе, слуга, явленный из лампы, навсегда стать моим прислужником!
Он доволен собой так, словно он первый до этого додумался. Много было хитрецов и прежде. Одни говорили, что их желания увеличить количество желаний, а другие хотели обратить меня в рабство. Ну-ну…
Это такой же бред, как попытаться поймать ветер или обмануть его.
– Ну и идиот… – я хохочу. Хохот – хорошее людское изобретение. Когда наступит прежний мир, я возьму его с собой. Это весело.
Брайан ещё долго не понимает, видимо, он и правда глупее, чем показалось не ещё в самом начале.
– Повинуйся! Повинуйся! – кричит он.
Но пыльная буря, поднявшаяся змеёй е его ног, уже поглощает его слова также успешно, как поглощает его тело, перемалывая в тот самый песок, на котором он так гордо стоял несколько минут назад, уверенный в том, что умнее и хитрее всех.
Он нелепо барахтается в этом песке, точно хочет вынырнуть, но вынырнуть ему уже нельзя. Зато я исполняю и правда не одно, а целых два желания, не имея к тому обязательство – его болезни больше нет и он лучше своего брата, хотя бы на какое-то врем, ведь его будут оплакивать.
Правда, как пропавшего, но велика ли разница?
Пустыня всё помнит. Раскалённый песок, так страшно холодный в ночи, тоже помнит. Его крупицы – свидетели самых древних времён и самых лучших. Его крупицы – перемолотые души наглецов и хитрецов, что дерзнули и сглупили, не рассчитав своей силы.
Я хохочу долго. Пустыня не выдаст меня. Она – моё море. Она – моя могила и моя колыбель, моя вечность, моё пристанище. А пока это пристанище всё ещё осквернено людским духом, его жизнью, я возвращаюсь в лампу, возвращаюсь, чтобы спать ещё тысячу лет, в надежде, что никто не потревожит моего сна.
Пыльная буря подхватывает мою лампу и несёт через пыльные волны-холмы, чтобы спрятать, снова спрятать от всяких любителей лёгкой и быстрой власти, от глупцов, от живых ещё смертных.
Я забываю быстро и Брайана, и своё маленькое приключение, всё это – ничто перед лицом моей вечности и моего долгого сна. Я закрываю глаза, мне надо спать – пока здесь ещё люди, надо спать. Они мне не нужны. Они нам всем не нужны, наше время прошло, но придёт снова. А пока – только спать, спать в глубинах песка – это единственное, чем можно спасти свою вечность от тоски.
В мире, что вернётся, мы лишимся сна.
