(*)
– А, явился, предатель? – Эмма даже не повернулась к нему, осталась сидеть спиной, но в отражении зеркальной стены камеры изоляции она видела кто к ней пришёл и явно была не в восторге. Впрочем, весь её вид был раздражённо-болезненным. Она была бледна, растрёпана, но вся поза её выдавала непроходящее напряжение и готовность сразу же броситься в бой, не взвешивая по силам ли ей противник.
– Эмма, – осторожно начал Клод. Он не знал и сам почему пришёл. Строго говоря, он собирался сделать это после миссии, но понял, что может не вернуться. Это так просто – не вернуться. Значит, извиниться надо было сейчас. Хотя Клод и понимал, что лично за ним нет никакой вины, стыд не покидал его. Нет, за ним и правда не было вины – это Эмма привела его, сообщив, что готовится прыжок вперёд, где есть лекарство, столь нужное его дочери, верно? Верно! Это Эмма привела его, он и не догадался бы сам прийти!
И не он, Клод, решил заменить кандидатуру Эммы на себя. Это сделал Штаб! Просто взял и вычеркнул её имя, увёл её саму в изоляцию, а ему дал подписать кучу соглашений, где обещалось, что Клод, в случае чего (а случаев было перечислено много и один хуже другого) не будет иметь претензий и выставлять какие-либо счета и обязательства Штабу. Взамен Штаб обещал, что в случае чего (и снова поток ужасных случаев) позаботиться о дочери Клода Стефе и обеспечить ей максимально возможный уход и лечение.
И вроде бы всё складывалось в пользу и невиновность Клода, но он сам не мог смириться с тем, что Эмму так подло выкинули и по сути предали. Да, может быть это спасало ей жизнь, но разве Эмма соглашалась отправиться в экспедицию ради себя? Нет, у неё была больна сестра и девочка – Имре, не так больна, как его Стефа, но всё же!
У Клода даже созрела мысль, что в случае удачи, если ему повезёт, то он может убедить Штаб поделиться образцом лекарства с Эммой, всё же она должна была отправляться изначально, и это справедливо, не так ли?
Говард, с которым Армас познакомил Клода, такого мнения не разделял. На самом деле Говард был неплохим напарником, и Клод легко и быстро поладил с этим спокойным, вдумчивым человеком, который размышлял больше, чем говорил и не был, похоже, склонен к резким и вспыльчивым словам и поступкам. Да и на тренировках Говард, оказавшийся куда более выносливым и спортивным, не просто проходил препятствия и тренировки, он всегда оглядывался на Клода, находил минуту поддержать его или протянуть руку, или просто убедиться в том, что тот не сильно отстаёт. Посоветоваться всё равно было не с кем – не в Штаб же идти с совестью? Так что Клод рассказал Говарду как всё было, отчаянно стыдясь и опасаясь того, что Говард начнёт чувствовать такую же неловкость как и он, всё-таки один из них занимал чужое место!
Но Говард остался верен себе и сказал:
– Штаб не может принимать решений, основываясь только на человеколюбии и милосердии. Порою жестокость, в том числе и кадровая – это куда лучше и правильнее для большинства. Да, я понимаю тебя, тебе совестно и кажется, что ты занимаешь чужое место, или, быть может, тебе кажется, что я занимаю её место, но Штаб не выкидывает людей из проектов просто так, из прихоти. Он всего лишь меняет детали в механизме. Я знаю Эмму, она хороший человек, но как исполнитель она и правда упряма и бывает своенравной. Это не для солдат.
– А ты солдат? – спросил Клод. Он ожидал, что Говард его успокоит и разделит с ним беспокойство, но тот оставался спокоен.
– Как и ты, – усмехнулся Говард, – мы все солдаты. Время рвётся, Купол неустойчив, продукты напоминают пластик – мы все на военном положении.
Помолчав, добавил, правда ещё кое-что:
– Я был в числе тех, кто остался в центре, близко к Катастрофе. Разбирал завалы, доставал то, что можно было достать и тех, кого можно было достать.
– А… – Клод не решился спросить, но Говард и сам всё понял:
– Нет, я не пострадал. Возможно, будь у меня дети… но я один. Я знаю парней, что были рядом со мной и умерли в страшных муках, но я как будто и не был замечен смертью.
– Зачем же ты здесь? – Клод искренне не понимал. Он знал зачем он сам здесь, знал зачем Эмма хотела. Но этот человек был здоров, или во всяком случае, болезнь не проявилась в нём. и у него не было детей, которых нужно было спасти.
– Я солдат, – напомнил Говард. – Я живу для того, чтобы жили другие. И эта миссия – это мой долг. И если я погибну, то я погибну спокойно. Что же до твоей совести, успокой её, Штаб не мыслит простыми единицами как ты – он думает о многих, не имея роскоши думать о конкретной единице.
Клоду от этого легче не стало. Это были слова правильные, верные, но он помнил лицо Эммы, помнил равнодушный смешок Армаса, объявившему ему, Клоду, что Эмма просто выброшена из проекта, и не мог смириться.
Не прощал сам себя, хотя знал – его вина малая, что он на месте оказался, так и то, разве ж сам набивался? Эмма повела! Как, наверное, она теперь себя корила за это, да что могла поделать?
Стефа, к которой Клод успевал иногда зайти между тренировками, заметила его нервность, спросила:
– Папа, ты какой-то странный, как не в себе. Боишься?
– Нет, не боюсь, – он и правда не боялся того, что предстоит. Понятное дело, что будущее – вещь страшная, неясная, жуткая, но это он делал для своей дочери. И само собой, находясь в настоящем, твёрдо стоя на ногах в реальности, он пока не боялся.
– Не надо тебе ради меня, – сказала Стефа в который раз. Она так часто говорила с тех пор, как узнала, куда предстоит отправить отцу и какой риск его ждёт. Вина лежала на ней, хотя в чём она была виновата? Какая на ней была вина?
– Не глупи, – сурово сказал Клод, хотя сердце дрожало, – я тебя люблю, ты моя дочь и я должен сделать всё, чтобы тебя спасти. К тому же, это поможет и другим. Это я делаю для всех нас.
– Вот пусть другие и отправляются! – вынесла вердикт Стефа и поморщилась – громкий голос, резкое движение тела, совершенно непроизвольное, отдалось болью где-то внутри. – Я в порядке! Ну почему ты?
– Я… а кто лучше твоего отца справится? – спросил Клод, стараясь веселиться. Получалось плохо. Стефа это видела – он чувствовал, но отмолчалась, понимая, что не сможет отговорить его и всё глубже уходя в собственное чувство вины.
В последний день, когда он был ещё дома, Стефа, правда, снова попыталась его отговорить. Знала, что бесполезно, но не могла отмолчаться. Она сказала, что он у неё один и что она не разрешала ему рисковать собой. Они даже немного поссорились, Клод даже слегка рассердился, заметив, что она сама пока не имеет своих детей и потому не может понимать всех его чувств…
– Это дело решенное! – Клод не терпел больше возражений и когда Стефа залилась слезами, обнял её, надеясь, что храбрость не отступит от него когда придёт время.
Понимая же, что то самое время не за горами, Клод обратился к Армасу:
– Могу ли я повидаться с Эммой?
– Это зачем? – с подозрением спросил Армас, который явно не был готов к подобной просьбе.
– Хочу попрощаться. Я могу не вернуться, а мне надо… извиниться, – честно ответил Клод.
– За что? – не понял Армас. – Твоей вины тут нет.
– И всё равно надо, – Клод понял, что должен отправляться с чистой совестью, зная, для чего отправляется и что он хотя бы попытался извиниться. Так будет легче держать свою храбрость при себе.
– Я согласую… – медленно ответил Армас, явно изумлённый такой совестливостью.
Согласовал он быстро – тут нечего было сказать. Говард это тоже отметил, когда в их каюту пришли с объявлением, что Клод может явиться в камеру изоляции для разговора с Эммой:
– ну надо же! Ловко!
Но Клод не ответил. Он понимал, что он, в отличие от Говарда, не такой солдат. У него есть свои цели и своя семья, у него свои убеждения и они важнее ему других. Того самого большинства, о которым заботится Штаб.
Эмма встретила его ожидаемо:
– А, явился, предатель?
И не повернулась. Клод, конечно, видел в зеркальных панелях камеры изоляции её лицо, но ему было бы легче, если бы она повернулась к нему, а не смотрела на него через искажение, изучая его с презрительной брезгливостью и ненавистью.
– Эмма, здравствуй.
– Чего пришёл? – она не ответила на приветствие. Да и было бы странно, на самом деле, если бы ответила.
– Я пришёл попрощаться и поговорить. Я отправляюсь завтра.
– Чтоб ты помер! В муках! – она даже не скрывала бешенства.
Нет, ну а чего он ждал от Эммы?
– Эмма, – Клод почувствовал усталость, которая не имела ничего общего с физической, – ты сама меня пригласила, сама меня позвала, привела. Я не знал ничего. Это Штаб.
– А ты и рад! – может быть Эмма и понимала, но как она могла злиться на обезличенный Штаб, когда можно было злиться на вполне понятного и конкретного человека? Это было проще. Человека легче виноватить, чем систему, к созданию которой, откровенно говоря, Эмма тоже приложила усилия.
Просто не смогла удержаться из-за характера.
– Я должен был отказаться? – поинтересовался Клод. – Отказаться от шанса спасти свою дочь, чтобы меня тоже турнули? Эмма, если тебя выгнали, значит, на это были причины.
Эмма повернулась. Яростно и злобно, потому что знала – он прав, и прав той особенной правдой, которая преследовала Эмму всегда. Она была неуживчивая, сложная, не терпела очень многого и не умела заводить полезных друзей. Это стало её козырем, когда надо было сделать всех равными, когда была Великая Катастрофа и когда нужно было выживать. Но стоило только появиться Куполу, стоило только начать образовываться новой власти, как Эмма быстро стала не только неудобной, но и неугодной.
Она слишком много помнила и видела, а ещё – не умела молчать и терпеть. В проект её взяли
