– Эти причины тебя волновать не должны! – рявкнула она так, что даже приборная панель, отслеживающая её состояние и температуру внутри камеры изоляции, замигала, показывая повышение пульса и давления. – Ты должен был быть моим другом, а стал всего лишь псом, которого поманили косточкой и он завилял хвостом!
Пример был не самым изящным, но Клод не стал этого замечать, просто напомнил:
– Моя дочь может умереть.
Эмма не ответила. Может быть не желала отвечать. Её лицо осталось яростным, а глаза холодными. Давление и пульс возвращались в норму – она успокаивалась на его глазах, хотя злость в ней ещё кипела.
– Когда я вернусь…– начал Клод, но Эмма резко и холодно перебила:
– Если.
– Если вернусь, – не стал спорить Клод, хотя это «если» он старался гнать от себя как можно дальше, надеясь, всё-таки, пожить как можно дольше, – если я вернусь, Эмма, я попрошу Штаб дать образцы для тебя. Создать лекарство не только для моей дочери, но и для твоей сестры и Имре!
Он сам в это верил. Он надеялся, что если вернётся победителем – ах, опять это ненавистное «если» – ему позволено будет просить…
Эмма прищурилась и приблизилась к стеклянной панели, чтобы лучше видеть его, изучающе оглядела, словно он был подопытным образцом, а потом издевательски протянула:
– Бе-е-едный ма-а-альчик! Он думает, что ещё может стать героем. Он думает, что Штаб ещё может мне что-то дать. Он думает, что может искупить свой проступок.
Клода передёрнуло от её напевного тона, в котором сквозило столько издевательского презрения и снисходительности к его глупости, что он ощутил это через стекло и через чуть хрипящий микрофон, соединявший мир её стеклянной камеры с его, свободным миром.
– Не говори так! – попросил Клод.
– А что такое? – она склонила голову набок, внимательно глядя на него, изучая, но заговорила нормально, со смешком, но уже без раздражающего напева, – ты правда думаешь, что Штаб тебе хоть что-то позволит решать? Ты думаешь, что если ты вернёшься – если! – Штаб встретит тебя как героя? Ты всего лишь разменка, механизм, деталь, которой дадут подачку и отправят до лучших времён. Если ты вернёшься, ты снова будешь всего лишь пограничником, как и раньше. Потому что Штабу на тебя плевать. А потом будет какая-то новая миссия и Штаб позовёт, ещё чего-нибудь пообещает, а ты побежишь и будешь рад, и так до тех пор пока ты, друг мой, не сдохнешь.
Она выдохнула. Высказалась и глаза её сверкнули злорадным огоньком.
– А сама-то ты лучше? – не выдержал Клод. – Ты ж такая же! И видишь меня таким, потому что это ты и есть. Ты сама-то зачем собиралась? Не за такой ли подачкой?
Разговор явно шёл не туда. Клод рассчитывал извиниться, объяснить самостоятельно, что он вообще-то не виноват, получить если не прощение, то хотя бы дружеское прощание и уйти, успокоив совесть. А что получилось?
– Так я-то всю жизнь продавалась за такие подачки! – рассмеялась Эмма, но в её смехе не было веселья, – и я точно знала кому обязана и кого нельзя предавать.
– Я тебя не предавал.
Эмма задумалась, глядя на него через стекло. На мгновение Клоду показалось, что вот сейчас она образумится и скажет, что да она всё понимает, просто обижена на Штаб!
Но вместо этого Эмма сказала другое:
– Ну хорошо, допустим. Как ты узнал, что меня вышвырнули?
– Что? – не понял Клод. – Я не понимаю зачем сейчас это…
– Как? – повторила Эмма.
– Армас вернулся, сказал, что тебя ждёт Распорядитель, – Клоду не очень хотелось вспоминать тот день или вернее час, с которого всё и пошло не так, как он хотел.
– Дальше, – поторопила Эмма.
– Ты вышла. Армас сказал, что познакомит меня с напарником. Я растерялся, сказал, что вообще-то тебя знаю, а он ответил, что твоя кандидатура выбыла, и ты не отправляешься в путь.
Клод опустил голову. Он чувствовал даже через стекло её тяжёлый взгляд, и не хотел смотреть ей в глаза, опасаясь увидеть смутный ответ, справедливый ответ, подтверждающий его предательство.
– И что ты сказал на это? – Эмма хранила спокойствие. Она не удивлялась ничему, потому что знала этот сценарий, в разных лицах и событиях, но знала.
– И я… - Клод сглотнул, он вспоминал отчаянно, не желая вспоминать, но это было его долгом. – Я сказал, что ты этого не знаешь. Армас ответил, что уже знаешь или узнаешь сейчас.
– И всё? – ласково спросила Эмма.
– Всё.
– Ты не возмутился, не спросил, почему меня турнули, не возмутился, что вообще-то я должна лететь, и это я тебя привела? – она прекрасно знала ответ на вопрос, но хотела, чтобы Клод дошёл сам до объяснения себе почему его мучает совесть.
– Нет…– Клод выдохнул этот ответ, уже прекрасно понимая правоту Эммы. Проблема не в том, что Эмму заменили, проблема в том, что он ничего не попытался сделать, чтобы это отменить или исправить. И сделал это, вернее, не сделал – из трусости. Он испугался, что и его могут выгнать, потому не стал заступаться и выяснять. Ему проще было принять правила игры Штаба, его волю, показать свою покорность, чем показаться хоть сколько-нибудь похожим на неугодную.
– Ну и как же ты не предатель? – поинтересовалась Эмма. – Я тебя привела, а ты меня даже не попытался защитить. Я знаю, конечно знаю почему. Ты испугался, что тебя выбросят следом, и у тебя не хватило храбрости…
Она махнула рукой, словно устав объяснять очевидное.
– Прости меня, – тихо сказал Клод, – я не хотел… я понимаю, что должен был что-то сделать, но не сделал. Это мучает меня. Прости меня!
Он решился взглянуть на неё. Эмма усмехнулась:
– Мучайся, мне-то что с того?
Она явно не собиралась прощать.
– Эмма! Это Штаб, я понимал, что не могу спорить, что я…
– Трус и слабак, – закончила Эмма. – Да, знаю. Сама знаю. Прощать не буду. Просто не хочу этого делать, а то мне плохо, а ты герой! Так нельзя. Пусть тебе тоже будет хоть от чего-нибудь плохо, если ты и правда вернёшься.
Клод постоял немного в молчании, пытаясь найти слова, достучаться до неё, но всё, что находилось в его словах и мыслях, казалось ему самому очень слабым и разбивалось о стекло её изоляции и презрение к его слабости.
– Ладно, – наконец решился Клод, – прости ещё раз. Мне пора. Завтра мы отправляемся.
Эмма снова отвернулась. Разговор был закончен, а может быть ей не хотелось видеть Клода.
– прощай, – сказал Клод, – если я не вернусь. Если всё получится, я снова приду.
– С кем ты летишь? – спросила Эмма так тихо, что он едва слышал. Микрофон был прикреплён к другой панели, а она говорила приглушённо, прибито, точно и сама не хотела, чтобы её услышали.
– С Говардом.
– Который военный? – уточнила Эмма уже чуть громче.
– Да, ты его знаешь?
– Он был одним из кандидатов. Не удивлена. Хороший человек, нужный. Штабу нужный.
Помолчали. Клод надеялся, что Эмма ещё что-нибудь скажет, но она молчала.
– Я должен идти, – напомнил Клод. – И я приду, если выживу. Пока, Эмма, до встречи. Я буду просить их о лекарстве для тебя. Я верю, они помогут. И я верю в то, что всё получится. Пока.
Она не ответила. Не повернулась даже, напрасно Клод ждал. Пришлось идти побеждённым.
Говард, увидев его лицо, всё понял, заметил:
– ну, ты попытался. Она всегда была сложной. Но её обиду можно понять, однако, ты ни в чём не виноват.
Но Клод не ответил, он знал, что виноват. Он понял это отчётливо. Пусть его попытка была бы бесплотной, бесполезной, но она бы была!
– Надо поспать, – напомнил Говард, – завтра с утра в бой! Страшно?
Клод заставил себя улыбнуться.
– Нет, не страшно. Кажется, страшно будет возвращаться, я обещал, что снова приду, если выживу.
Говард внимательно посмотрел на него, но кивнул, решив, не развивать тему. Да и правду рассказывать ему не стал. Он был у истоков Штаба, он знал, что такое камера изоляции и понимал, что участие Эммы во многих делах минувших дней, а также её характер и наконец изгнание из проекта – это путь в один конец, даже если Клод выживет, вернуться будет с извинениями не к кому.
Штаб просто не позволит ей жить. Знала об этом и сама Эмма. Камера изоляции была одним из проектов, которые вели «изгоя» и «бунтовщика» самых смутных и первых дней в последний путь. Там отслеживалась его температура, там велось наблюдение и там он коротал последние часы и дни.
Всё это Эмма помнила и наверняка не строила иллюзий, но если она не сказала об этом Клоду, зачем ему, Говарду, перед миссией сообщать об этом? Молчание будет полезнее.
(*) (*Предыдущие рассказы Приграничья – «Квадрат первый», «Квадрат второй», «Квадрат третий», «квадрат четвертый», «Квадрат пятый», «Квадрат шестой»)
