Глава 4. Гренки сиротские морские и шальная пуля
Главное дело – надо было порезать ровненько хлеб для гренок. На двадцать пять, с запасом, ломтей такой толщины, чтоб резануть каждый еще напополам – только что не до конца. Образуя так называемую «книжку». И уместить внутрь пласт сыра и кружок колбасы. И сомкнув, обмакнуть в молоко и обжарить на сковороде с двух сторон на подсолнечном масле.
Канительно? Ну уж никак не труднее, чем самые настоящие манты на пару, которые Оглоблин героически делал экипажу в каждом рейсе.
Поварской нож, что привёз Оглоблин с самого дома, с хрустом и не без усилий резал хлебную корку: стюард вообще срезал её полностью, не в силах одолеть. Оглоблин не дорезал самый низ, и поэтому его «книжки» напоминали скорее блокнот, а уже упакованные колбасой и сыром – пасть крокодила.
- По улицам ходила большая крокодила, - тотчас замурлыкал себе под нос Оглоблин.
О великий фольклор нашего народа! Спасибо тебе – всегда выручишь ты в любой трудной ситуации, всегда найдёшь нужные слова для сердца! И успокоишь его. И прольёшь свет радости и надежды. И пошлёшь свежий ветер в белые паруса – и воспрянет духом слышащий тебя!
А Оглоблин, кстати, крокодилов подкармливал – в Конго демократическом. Такая там красотища: закачаешься! И не верится - что где-то в той зелени прячутся хищники, изумрудные луга полны змей, а в пойме реки уж конечно водятся крокодилы.
Впрочем, о крокодилах-то он со стюардом Андреем помнили даже в порту. Каждым поздним вечером, по фиолетовой темноте да с противоположного причалу нелюдимого борта, сплавляли вниз по течению ведерко - другое пищевых отходов - скрывая слёзы крокодиловы. Исключительно подкормить рептилий - кто бы о них еще так заботился!
Немало способный в стихосложении на ходу Оглоблин свои строки тому посвятил:
От пуза мы кормили
Зелёную рептилию:
Она, Она
Голодная была.
Это уже потом Оглоблин вычитал в интернете, что песня самого начала прошлого века являлась гимном анархистов – своеобразным ответом на поражение в Русско – Японской войне 1905 года.
Увидела япошку
И хвать его за ножку!
Невинно попали под замес и союзники по Антанте:
Увидела француза,
И хвать его за пузо!
А вот с китайцами, видно, мы тогда уже были братья навек – не подставили крокодиле ради звонкой рифмы и красного словца - хоть было конечно рептилии и тех, за что прихватить…
За весёлыми такими воспоминаниями и ассоциациями, жарились уже первые гренки на сковороде – по семь за раз их умещалось. Время, правда, уже поджимало – на пять минут вниз скатилась стрелка с семи ноль-ноль. Через десять минут появится старикан с Голодного Мыса – матрос, с трудом таскающий ноги. И как ветеран комиссию прошел? Должно быть, родные проплатили – дешевле, мол, в море отправить, чем прокормить. Во всяком случае, именно в пятнадцать минут исправно появлялся высокий дедок в салоне команды, ни разу своей дисциплины не нарушив. Буквально следом за ним покажется неразлучный его спутник – матрос лет тридцати, тоже вечно голодный. Это были первые и единственные на памяти Оглоблина моряки, которые глядя на индонезийцев требовали и себе гарнира в тарелки к беляшам на ужин.
Так что главное сейчас – от первых отбиться: две партии гренок успеет Оглоблин пожарить точно до двадцати минут восьмого – когда и начнёт раздачу. А остальным будет раздавать «с колёс» - со шкварчащей, иногда и плюющейся в Оглоблина горячим маслом («Забыл, недотёпа, свежего подлить!») сковороды. Тоже вариант: где наша не пропадала!
Моментально поджаривающиеся гренки – только успевай переворачивать! – укладывались на противень. Теперь только бы в рот пролезли – а иначе придётся орудовать ножом и вилкой.
«И помни: только то полезно, что коку в чемодан не влезло», - процитировал сам себя Оглоблин: да, он еще и строчки в столбик по ходу дела городил. И то были строки из полусонета морского: « Чтоб стройным быть, как кипарис».
Всё пошло, как по маслу! В очередной раз. Получили самые подгорелые гренки двое с Голодного Мыса (торопыга никогда не получит лучший кусок – такова была одна из заповедей Оглоблина). С удовольствием ели и тянули большой палец индонезийцы.
- Тебе орден надо за такой завтрак выдать! – от души благодарил любивший пожрать рефмеханик.
Хорошо поели и в офицерском салоне: кто-то не доев такой большой кус, бережно заворачивал остаток в салфетку и уносил с собой: позже, с чаем…
Первое утреннее одоление таило и невидимые засады. Во-первых, когда полностью пропадал страх перед утренним нашествием «саранчи» (как порой любовно называл Оглоблин дорогих своих едоков), и было понятно – раздолбался кок и на сей раз благополучно – вот тогда-то и начинало стрелять в правое бедро резкой болью. Как картечью. Или, словно собаки на куски рвать начинали. Это боль изношенного поясничного позвонка отдавала в ногу. И чтобы унять её, приходилось срочно искать посадочное место – на мешках ли с сахаром в коридоре провизионок, или на топчане неподалёку, на котором обычно отдыхал стюард и с которого просматривался почти весь камбуз.
Боль, что начиналась как по часам в половине восьмого, унималась тогда через пять - семь минут. И почти сразу на смену ей накатывал Девятый вал «расслабона». Это когда заканчивалось нервное напряжение, и сам организм, доведённый недосыпом Оглоблина почти до ручки, начинал спать на ходу, тормозя все насущные процессы. Вместо того, чтобы на плечах отступающего войска - ушедших на вахты, работы и отдых моряков - врываться в обед – поспешать с приготовлением первого блюда, Оглоблина начинало «кумарить на сон». И длиться такое состояние могло час – полтора.
Накрытый с головой своим девятым валом лени, как сомнамбула бродил тогда по камбузу Оглоблин, насилу пытаясь собраться, подтянуть ремень (фартук, то есть) и ринуться с ножом наперевес врукопашную на превосходящие силы окруживших его чашек из нержавейки. В которых была очищенная картошка ( следовало порезать кубиком в суп), выуженная из бульона куриная тушка (её надо было разобрать, отделив мясо от костей), морковь и лук для пассировки и прочая, и прочая...
Иногда получалось сварить первое блюдо к началу девятого утра – ура, ура! Нормой же считалось приготовить суп к половине десятого. Но пару раз отчаянный Оглоблин доваривал первое уже в двенадцатом часу дня – за считанные минуты до разлива по кастрюлям и подаче на столы. Но успел – главное, чтобы картошка сварилась, и капуста не хрустела на зубах (хоть у похрустывающей капусты тоже имелись свои любители).
Оглоблин вообще всё успевал пока в этом рейсе – дуракам и отчаянным везёт (а отчаянным дуракам – и подавно)!
В восемь завтрак был по сути закончен – оставалась лишь вахта: один индонезийский «ойлер» - моторист, наш курсант – моторист , третий механик и старший помощник (что вечно запаздывал, и стюард с Оглоблиным врозь и попеременно кутали его порцию в пищевую плёнку и выставляли на стол против его стула).
И когда Оглоблин решил было что отстрелялся, как водится совершенно нежданно прилетела в спину она – шальная пуля…
Как гром среди ясного неба прозвучал звон брошенной в мойку тарелки с растерзанным гренком, и третий механик зычно гаркнул;
- Ты чё – отравить меня хочешь? Сплошной холестерин! Я остался голодный.
- А чего ты голодный? – опешивший Оглоблин вышел тут в офицерский салон. – Вон, на столах – хлеб, масло – делай себе бутерброд! Давай, я сейчас мухой колбасы с сыром порежу!
- Да не надо уже! – обиженным тоном процедил механик и вышел вон.
Был он – теперь Оглоблин смерился на ходу – точно такого же роста и вровень по плечам.
(продолжение следует)
