Михаил уже собирался заканчивать смену — глаза слипались, спина болела, и он мечтал только о горячем чае и своей старой кровати. Но диспетчер снова вызвал его:
— Шестой, приём. Заказ: ночной клуб «Метелица», выход с западной стороны. Девушка, одна. Адрес: улица Южная, дом 3.
— Принял, — сказал Михаил, подавляя зевок.
Он подъехал к клубу. Музыка доносилась даже сквозь стены, но на улице было пусто — только одна девушка стояла у выхода, кутаясь в тонкую куртку. Она была молодая, лет двадцати пяти, с растрёпанными волосами и уставшими глазами. В руках она держала маленькую сумочку и, судя по всему, была немного пьяна — не слишком, но достаточно, чтобы её шатало.
— Девушка, вы заказывали такси? — спросил Михаил, останавливаясь рядом.
— Да, — сказала она, садясь на заднее сиденье. — На Южную. Только, пожалуйста, побыстрее, я хочу домой. Я устала.
Михаил тронулся с места. Он глянул в зеркало заднего вида и заметил, что девушка закрыла глаза и прислонилась головой к стеклу. Она была красивой — с тонкими чертами лица, длинными тёмными ресницами, но что-то в ней показалось Михаилу знакомым. Он пригляделся. Знакомый изгиб бровей, родинка на правой скуле... Сердце забилось быстрее. Он узнал её. Это была его дочь. Та самая, которую он не видел пять лет, которая уехала в другой город и перестала звонить, потому что они поссорились из-за её выбора.
Аня.
— Как вас зовут? — спросил Михаил, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Аня, — сказала она, не открывая глаз.
— Аня... а по отчеству?
Она открыла глаза, удивлённо посмотрела на него.
— Слушайте, вам какая разница? Я просто хочу доехать до дома.
— Простите, — сказал Михаил. — Вы выглядите уставшей. Я хотел спросить, как вас зовут, чтобы если вы уснёте, я мог вас разбудить, когда приедем.
— Аня Михайловна, — сказала она, и снова закрыла глаза.
Михаил почувствовал, как внутри всё оборвалось. Его дочь. Она сидит в его такси и не узнаёт его. Прошло пять лет с тех пор, как она уехала, и она стала другой — взрослой, уставшей, но всё ещё его дочерью. Он не мог сказать ей сразу. Он хотел просто посмотреть на неё, послушать её голос.
— Аня Михайловна, — повторил он. — Вы давно не были в Серебрянске?
— Я вернулась сегодня, — сказала она. — Утром приехала. Я уехала пять лет назад, жила в Москве. Недавно потеряла работу, пришлось вернуться.
— Тяжело?
— Не то слово. Я думала, что смогу там всё наладить. Нашла работу в офисе, снимала комнату, всё шло хорошо. А потом... — она замолчала, — потом меня сократили. И я поняла, что больше не могу там оставаться. И вот я здесь, в Серебрянске. Но мне не к кому идти. Моя мама умерла, когда мне было шесть. Отец... с отцом я поссорилась.
— Из-за чего? — спросил Михаил, хотя знал ответ.
— Он хотел, чтобы я осталась здесь, в Серебрянске. А я хотела уехать, поступать в Москву. Он сказал: «Ты пожалеешь». Я сказала: «Не твоё дело». Мы поругались, и я уехала. И не звонила ему все эти годы.
— И вы не жалеете?
— Иногда жалею, — сказала она тихо. — Особенно сейчас, когда я вернулась и не знаю, куда идти. Я могла бы позвонить ему. Но я не знаю, как начать разговор. Просто сказать: «Папа, я вернулась»? А если он обижен? Если он не хочет меня видеть?
— Может быть, он очень хочет тебя видеть, — сказал Михаил. — Может быть, он ждал тебя все эти годы.
— Откуда вы знаете? — спросила она, приоткрыв глаза.
Михаил сглотнул ком в горле. Он не мог больше молчать. Он остановил машину у обочины и повернулся к ней.
— Аня, — сказал он. — Посмотри на меня.
Она открыла глаза и посмотрела на него. Сначала непонимающе, потом — медленно, как будто что-то просыпалось в её памяти. Она прищурилась, вглядываясь в его лицо, и вдруг ахнула.
— Папа? — прошептала она.
— Здравствуй, дочка, — сказал он с дрожью в голосе. — Я ждал тебя.
Она закрыла лицо руками и заплакала. Громко, навзрыд, как плакала в детстве, когда разбивала коленку. Михаил вышел из машины, открыл заднюю дверь и сел рядом с ней. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.
— Папа, я так виновата перед тобой, — прорыдала она. — Я такая дура, я не звонила, я не приезжала, я...
— Тише, тише, — сказал он, поглаживая её по голове. — Ты здесь. Ты вернулась. Это главное.
— Я потеряла работу, у меня нет денег, я не знаю, что мне делать, — всхлипывала она.
— У тебя есть я, — сказал он. — Я помогу тебе. Я всегда помогу тебе. Ты моя дочь, и я никогда не переставал тебя любить.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Правда? Ты не злишься на меня?
— Я был обижен, — признался Михаил. — Но я не злился. Я ждал. Я знал, что ты вернёшься. Я всегда знал.
Они сидели в такси, обнявшись, и дождь за окном стих. Михаил смотрел на дочь — на её мокрые ресницы, на тени под глазами, на знакомую родинку — и чувствовал, как тепло разливается в груди.
— Поехали домой, — сказал он. — Я заварю тебе чай, у меня есть твои любимые конфеты «Мишка на Севере». Я купил их на всякий случай, когда ты уехала. Они лежали в шкафу пять лет. Я ждал, когда ты вернёшься.
— Я люблю тебя, папа, — сказала она.
— Я тоже люблю тебя, дочка. Больше жизни.
Он завёл машину и поехал к своему дому. Всю дорогу они молчали — но это было хорошее молчание, которое говорило больше слов. Михаил смотрел на дорогу, а в зеркале видел свою дочь, которая наконец вернулась.
Они вошли в квартиру. Михаил заварил чай и поставил на стол вазочку с конфетами — теми самыми, которые он хранил все эти годы.
— Пап, — сказала Аня, взяв конфету, — а ты не жалеешь, что я уехала?
— Жалею, — сказал он. — Но не о том, что ты уехала. А о том, что мы потеряли пять лет. Но теперь мы вместе. И это самое главное.
Она улыбнулась — впервые за этот вечер.
— Я останусь здесь, папа. Навсегда.
— Хорошо, — сказал он. — Я так и надеялся.
Они сидели на кухне, пили чай и говорили о прошлом, о будущем, о том, как важно быть вместе. А за окном занимался рассвет. Михаил смотрел на дочь и думал о том, что эта ночь стала одной из самых важных в его жизни.
Когда они закончили чай, Аня встала и обняла его.
— Спокойной ночи, папа.
— Спокойной ночи, дочка. Я так рад, что ты вернулась.
Она пошла спать в свою старую комнату, которая всё это время оставалась такой же, как в день её отъезда — с её плакатами, книгами, мягкой игрушкой на подушке. Михаил постоял у двери, глядя на спящую дочь, и тихо закрыл дверь.
Он сел на кухне, налил себе ещё чая и улыбнулся.
— Ну что ж, — сказал он себе. — Всего одна спасённая душа за ночь. Но она — самая важная.
