В то лето я готовилась поступать в университет, зубрила не поднимая головы.
[justify]Отец видел, как я вымоталась, и предложил развеяться, поехать с ним на рыбалку:— Давай с нами на три дня, компания старая, уха, гитара, отдохнёшь от своих книжек.
Я тогда уже пару месяцев не выходила из дома дальше супермаркета: выпускные остались позади, готовилась к вступительным. А тут речка, лес, палатки, к тому же погоду на выходные обещали хорошую, сразу захотелось на природу.
Мама конечно возмутилась:
— Ну что ты придумал? Комаров кормить?
— Пусть проветрится, девка совсем зачахла над учебниками.
— Мам, хочу на рыбалку. Голова уже распухла.
Мама посмотрела на меня.
— Юль, там же удобств никаких. В кусты бегать будешь.
— Так у бабушки в деревне тоже туалет во дворе. И ничего.
— Мужики будут водку пить, материться. Оно тебе надо — их байки слушать?
Мама ещё немного посопротивлялась, скорее для порядка, потом вздохнула и пошла собирать мой рюкзак.
Когда была маленькой, отец часто брал меня с собой: кашеварила у костра, гуляла по лесу, купалась в речке, а вечерами слушала бесконечные байки рыбаков. Обычно кто-нибудь тоже приезжал с ребёнком, и я была не одна. При нас рыбаки сдерживались, а когда думали, что мы уже спим, общались без купюр.
В шесть утра мы с отцом спустились во двор. У подъезда уже стояла «Газель» с распахнутыми задними дверями. Внутри лежали спальники, палатки, складные стулья, ящик водки, четыре ящика пива, ведро с прикормкой.
— На три дня едем, не на зимовку, — сказал отец, увидев мой рюкзак.
— Пап, у меня и три дня могут оказаться зимовкой.
Он посмотрел на меня, захлопнул заднюю дверь, улыбнулся и сказал:
— Барышня.
В машине сидели четверо. Знала всех: дядя Слава, большой и шумный балагур с гитарой без одной струны; молчаливый дядя Гена, которого все звали Геныч; Толян, который держался так, будто рыбалку придумал он, и единственный знал, как правильно ловить. Когда я заходила в «Газель», он посмотрел не в лицо, а чуть ниже. Потом ещё ниже. И ещё Сан Саныч, новичок в их компании, под сорок, директор фирмы, где работал отец. Пару раз видела его у нас дома: говорил с папой то ли о деньгах, то ли о долгах, а отец при нём всегда становился суетливее обычного.
Женщин на рыбалку не брали. Никогда. В этот раз отец уговорил всех, видел, как я выдохлась.
Ехали весело, вспоминали прошлые поездки, рассказывали истории о рыбе, водке и вещах, о которых девушкам знать ни к чему, бесконечно шутили и подкалывали друг друга.
— Всё, рыбалка закончилась, мужики, — сказал Толян. — Теперь будем мыться и говорить не на матершинном.
— Мыться не обязательно, — ответила я.
Все дружно засмеялись.
Сан Саныч сообщил, что рыба в последнее время пошла нервная.
— Чувствует, — сказал он.
— Что чувствует? — спросила я.
— Женщину на берегу.
— Баба в лодке — к бесклёвью, — сказал дядя Слава.
— Это на корабле, — поправил Толян.
— Какая разница?
— На корабле баба к беде. В лодке просто лишняя.
Мне нравилось, что со мной не сюсюкались: подкалывали, смеялись, спорили, ребёнком уже не считали.
Дорога до Ветлуги тянулась долго: сначала асфальт, потом колея, по которой «Газель» ползла, цепляя днищем высокую траву. Сосны вокруг стояли так плотно, что казалось лес держит небо на весу.
Часа через четыре добрались и встали лагерем на песчаной косе, образовавшейся в излучине реки, полумесяце, усыпанном корягами, похожими на кости выброшенных на берег динозавров. Солнце уже вовсю палило, в камышах щёлкала какая-то птица, на песке лежали сосновые шишки. Было видно, что место давно обжитое и рыбаки ездят сюда постоянно. В воду уходил длинный деревянный мосток. Кострище было обложено камнями, вокруг лежали брёвна, выглаженные сотнями рыбацких посиделок.
Мужчины быстро занялись делом: накачивали лодку, разводили огонь, ставили легкие нейлоновые палатки, времена тяжёлых брезентовых уже прошли. Пока отец распутывал лески закидушек, я поставила свою палатку, разложила спальник и вещи, повесила фонарь, приготовила пауэрбанк, надела купальник, сверху короткие шорты, намазалась средством от комаров и вышла на мосток со спиннингом. Стояла и ждала указаний. Рыбачить я не умела, но кажется, любила.
— Дай сюда, — сказал дядя Слава и забрал у меня спиннинг.
— Катушка неправильно стоит.
— Почему неправильно?
— Бабской стороной.
Я выразительно посмотрела на него.
Он секунды три молча смотрел в ответ, потом переставил ручку катушки на другую сторону и протянул спиннинг обратно.
— Так удобнее.
Первый заброс у меня получился в сторону лагеря.
Блесна просвистела мимо уха Толяна и воткнулась в палатку на уровне человеческого сердца.
— Нормально, — невозмутимо сказал Геныч. — На третьем забросе обычно уже кого-нибудь ловят.
— Главное, Юля, — начал дядя Слава, приняв вид человека, собравшегося объяснить устройство мироздания, — не силу вкладывать, а движение почувствовать. Спиннинг — он как продолжение руки.
— У меня рука обычно тройным крючком не заканчивается.
— Вот поэтому бабы и не понимают рыбалку, — заключил дядя Слава.
К обеду я поймала куст, Толянову штанину и пакет с хлебом.
Рыбы не было ни у кого, но никто не расстроился. Отсутствие клёва возвращало всех в привычный мир, где можно было бесконечно обсуждать глубину, ветер, давление, фазу луны, шум лодки, неправильную блесну, слишком правильную блесну и общий моральный упадок водоёмов.
— Раньше здесь рыба сама в лодку запрыгивала, — вздохнул Толян.
— А сейчас?
— Разборчивая стала. Сначала смотрит, кто приехал.
Обед готовили всей компанией уже слегка приняв «для аппетита». Мне разрешили только чистить картошку и переворачивать мясо на решётке, резать лук категорически не доверили и раза три объяснили, почему нельзя класть хлеб рядом с ведром для прикормки. Почему ведро должно стоять рядом с продуктами, никто так и не объяснил.
Солнце скрылось за соснами, и сразу начало темнеть. На уху всё-таки наловили. Отец с Толяном ушли выше по течению, к омуту, где, по слухам, жил тот самый сом, о котором поколениями рассказывали байки. Вернулись с пятью подлещиками и мелочёвкой.
— Негусто, — усмехнулся отец. — Но для настроения хватит.
Настроение разливали регулярно, одну за другой.
Мужики пили, травили байки и анекдоты. Смех расползался между сосен, ненадолго затихал и снова гремел по лесу.
Мне тоже налили. Отец посмотрел, кивнул и сказал:
— Спать крепче будешь.
— Пей, не отравишься. Здесь мужики проверенные, — тут же встрял Толян.
Я сделала глоток. Когда пошли тосты «до дна», делала вид, что пью, и незаметно выливала водку в траву. Отказываться, спорить или что-то объяснять пьяным рыбакам было бесполезно.
С улыбкой смотрела на происходящее. После нескольких бутылок уже невозможно было понять, кто здесь директор, врач или участковый. Остались только река, костёр и разговоры о рыбе.
Дядя Слава бренчал на гитаре, снова и снова затягивая песню про казака, что не мог проскакать через долину.
Костёр медленно догорал. Сан Саныч ушёл к лодке, чтобы убрать мотор в «Газель». Геныч первым забрался в палатку. Отец, пьяный, уснул прямо у костра, запрокинув голову, и храпел так, что казалось где-то неподалёку валят лес. Я растолкала его, и он отправился спать в свою палатку.
Толян придвинулся ко мне слишком близко.
Я отодвинулась.
Он придвинулся снова.
— Рыбка…— пьяно протянул Толян.
— Слышь, давай-ка дуй отсюда, — строго сказал дядя Слава Толяну.
Я поняла, что пора спать. Забралась в палатку, переоделась, включила музыку в наушниках и уснула.
*
Наверное из-за наушников я не услышала, как расстегнули молнию палатки. Спала в футболке и трусиках, но даже не почувствовала ночного холода, когда расстегнули спальный мешок и распахнули его.
Проснулась оттого, что на лицо положили тряпку. Ничего не видела. Попыталась закричать, но кто-то ладонью зажал мне рот. Я изо всех сил вцепилась в руку, пытаясь оторвать от лица.
Паника, страх, шок, всё навалилось сразу. Чьи-то колени с силой раздвинули мои ноги. Услышала звук плевка, потом почувствовала влажное прикосновение под трусиками и поняла, что происходит. Меня хотели изнасиловать.
Он отодвинул трусики в сторону и жестоким толчком вошёл в меня. Острая боль пронзила меня насквозь. Я
